Книга Волчья ягода, страница 59 – Элеонора Гильм

Аксинья осторожно подвинула дочь, легла, стараясь не оборвать сладкий сон. Нюта промычала что-то и радостно обхватила мать теплыми ручонками. «Богородица, дай дочери счастливую жизнь. Жизнь, в которой тати с саблями не будут врываться в дом. Прошу».

Нюта исходила кашлем, Аксинья – тревогой. Знала, что не надо пускать дочь из дому посреди трескучих февральских морозов, когда воробьи падают с веток замерзши, когда лохматый иней селится в избе, когда деревья в лесу трещат, сетуя на седого старика.

— Горюшко ты мое. – Она склонялась над дочерью, прикасалась губами к горячему лбу, отводила влажные волосы.

Багульник дурманил, обволакивал и пьянил. Поверье гласило: грудная немочь покинет больного, если возле печи томить отвар игольчатых пряных листьев.

— Летом пахнет, лесом после дождя, – вздохнула Катерина. Она явилась после обеда и сидела тихо, не отвлекая хозяйку.

Аксинья хлопотала, готовила мясное кушанье, стряпала хлеб, а гостья устроилась под иконами и пригрелась, словно разомлевшая в тепле собака. Иногда женщины перебрасывались словами, обсуждали односельчан или погоду, но чаще молчали.

Катерина, Семенова жена, нашла спокойствие и благость посреди всеобщего смятения. Движения приобрели плавность, лицо округлилось, морщины в углах глаз и губ, казалось, разгладились. На знахарку глядела она без прежнего ревнивого недовольства, словно забыв о тягостных событиях недавнего прошлого.

Аксинья узрела причину такой перемены: Семен Петухов избавился от наваждения, посланного змеем-искусителем, он не смотрел вслед знахарке с вожделением, не ловил ее взгляд, не пытался перемолвиться хоть словом. Он вовсе не замечал ее. Аксинье не нужна была его страсть, его ярость; былая одержимость Семена пугала, сулила несчастье. Беда и разразилась четыре года назад…

Но, истая женщина, она находила и толику разочарования в новом, непривычном для нее безразличии. Еще девчонкой Оксюша ощущала трепет соседского Семки, дрожание его голоса, влажную ладошку во время игры в ручеек… Семка словно стоял у нее за спиной каждый день, и одобрял, и защищал. Потерять его внимание казалось таким же странным, как не ощутить росы августовским утром или не увидеть снега зимой.

Катерина следила за быстрыми, ловкими движениями Аксиньи и наконец завела разговор:

— Дочка твоя, слыхали мы, разболелась?

— Застыла, негодница, с ребятишками бегала по Усолке и провалилась.

— Без нашего Илюхи не обошлось.

— Дети, не уследить за ними. И мы такими были, проказничали не меньше их.

— Он, старшак наш, места себе не находит – за дочь твою сердце болит. И к тебе боится идти.

— А что меня бояться? Думает, в печь посажу, запеку и съем?

— Я меда лугового, узы^[67] целебной принесла… Илья старался, лучший мед выбрал из наших запасов.

— Спасибо тебе, Катерина, добрая ты баба.

— Ага, – она криво усмехнулась, видно, вспомнив все, что их связывало. – Аксинья, помогли травы твои, Семка на себя стал похож, слышит туго, но душу свою вернул на место.

Аксинья поставила в печь горшок с варевом, устало села на лавку.

— Слова твои, Катерина, порадовали меня. Хоть ты мне благодарна…

— Ты про Никашку? Да что с него взять, обезумел мужик от смерти сына. То ли горе, то ли вино последний ум украло.

— Не могла я Тишку вылечить! Не жилец он был, с самого рождения своего.