Онлайн книга «Волчья ягода»
|
Но за три года, что прошли с вознесения на престол Михаила Федоровича, государство Московское крепчало: выжигали измену и крамолу, секли головы бунтарские, учинены были сыск и переписка казны. Солекамские земли, усмирив вогулов и самоедов, страдали от голода и податей, но не от казачьих набегов. Возрождалась и камская земля, народ отрастил щеки и телеса, дети не пухли с голода, девки стали щеголять в новых платках и бусах. Жизнь возвращалась в мирную колею. * * * На исходе Недели святых жен-мироносиц[69] на большой, устланной сеном телеге в Еловую доставили колокол. Крепконогий жеребец хрипел, бил копытами и увязал в рыхлом снегу. Колокол, отлитый лучшими цыренщиками[70] Соли Вычегодской, казался крупным при весе в восемь пудов – с раскормленную бабу. Бронзового гостя с превеликими трудами вознесли на свежесрубленную колокольню. Мужики пыхтели от натуги, но с гордостью смотрели на дело рук своих: колокол занял положенное место и важно поблескивал в лучах закатного солнца. — Да, подсобил Прасковьин зятек, – Георгий Заяц одобрительно щипал сивую бороду. – Молодец Голуба, наш человек, по гроб жизни благодарны ему. — И Степку, вымеска Максима Строганова, не забудь прославить, – хихикнул Глебка. — И ему благодарность, – ровно ответил Георгий, будто не связано было имя Степана с грязной, неуместной историей, что по сию пору выпячивалась в досужих перешептываниях еловских баб. Отец Евод, растеряв свою степенность, подобрал ризу и взобрался по шаткой лестнице к выпуклобокому чуду. Он гладил колокол и шептал что-то нежное, словно мать долгожданному младенцу. Отныне еловской храм обрел свой голос, звонкий, заливистый, с серебряным присвистом, чуть резавший ухо в самом конце, в соленом послевкусии. Имена Максима да Степана Строгановых и их верного слуги Пантелеймона Голубы поминались теперь всякую заутреню и обедню в еловском храме. Лукерья всякий раз затаенно улыбалась, Аксинья морщилась, словно в ногу ей вцепился крупный репейник. 21 апреля 1616 года Тошка, сын Георгия Зайца, со всей дури звонил в единственный колокол еловской церкви – на обедню. После службы Лукерья, дочь покойного Терентия и Прасковьи, обвенчалась с Пантелеймоном Голубой, сыном крестьянина Пахома Ростка. Невеста с трудом держала голову под тяжелым венцом, не поднимала глаза на жениха, тонкая свечка в ее руках дрожала. Голуба в золотисто-бурнатом кафтане застыл подле нее, словно изваянный из бронзы. Отец Евод совершал обряд, еловчане сосредоточенно и благоговейно внимали его словам, повторяли: «Господи, Боже наш! Славой и честью венчай их!» Не первая свадьба совершалась в храме: на второй неделе по Пасхе обвенчались Зоя, вдова Игната, и Коля Дозмор, пермяк. Большинство деревенских плевались им вслед, поминали худыми словами, но на венчание и скудное застолье явились. Нынешняя свадьба – дело иное. Лукерья засиделась в девках, но не от скудности плоти и духа, а из скорби по жениху, Матвею Ворону. Она по сердцу каждому – и добра, и светла лицом, и наполнена трогающей за живое внешней смиренностью, той мягкостью, что нужна каждому человеку, ценится выше золота и яхонтов. — Вручается Лукерья мужу своему, Пантелеймону, – Георгий забрал свечи у жениха с невестой, и отец Евод взял руку Лукаши и вложил в загрубевшие пальцы жениха. Она подняла на него глаза и всем телом качнулась навстречу мужу своему. Голуба склонился к ней, и прижал свои губы к ее устам, и осмотрел жадно, и заявил свое право, дарованное Богом. |