Книга Волчья ягода, страница 50 – Элеонора Гильм

— Э-э-эй, – махнул рукой Голуба, и двое мужиков спрыгнули с лоснящихся, пышущих здоровьем коней. – Товарищи мои, Третьяк Мышь и Хромой.

Те хмуро кивнули. У каждого сабля в ножнах, громоздкий вогненный бой с другого бока. Будто не сватать девку пошли, а крепость вражескую брать.

Голуба вел жеребца под уздцы и говорил быстрее обычного, корчил рожи:

— Припас я подарки невесте да теще будущей, авось рады будут. Целый месяц голову ломал, чем бы удивить. Бабы – они племя непонятное, что надобно? Столько маеты! Я даже забыл, жена мне на что? А, Нютка, скажи?

Девчушка морщила нос, раздумывая над вопросом.

— Как зачем? Еду готовить да избу убирать… Песни петь!

— Мала ты, голуба, ничего не понимаешь еще. Жена – она мужику дана, чтобы силу в себе чуять.

— Голуба, не забивай дочке голову. Ты мне скажи лучше, как по-христиански тебя звать?

— Э, чего спросила! Я уже и сам забыл свое имя. Пантелеймон я, Пантя, мать так и звала. Давно это было.

— Голуба краше звучит, – утешила Нютка.

Он трепал языком не переставая, нес околесицу, будто хотел заслонить словесной шелухой и так понятное всем.

— Вот и пришли мы, – известила Аксинья и отворила ворота.

Товарищи Голубы оглядели с опаской двор. Вопреки обычаю, их никто не ждал на пороге, и горе-жених чертыхнулся сквозь сомкнутые губы. Сваты потоптались у ворот, уминая снег. Грязный пес с колтунами под хвостом лениво гавкнул и спрятался за поленницей.

— Ить как, голуба, – протянул жених. – Не надобен.

— Я зайду в избу, – сказала Нюта.

— Сказано да говорено… Эх, пермяки говорят, жениться – не вшей искать: гребешок не поможет.

— Голуба! – Нюта не могла смириться с неудачей.

— Айда, товарищи.

Он с досадой стукнул кулаком по высокой коновязи^[58], и она ответила тихим недовольным гудением. Аксинья с Нютой жалостливо смотрели на мужика, но слова оправдания боялись вымолвить.

Молчаливые сваты дошли до Глебкиной избы. Даже суровые товарищи Голубы казались расстроенными неудавшейся затеей.

— Слышите? – обернулась Нютка.

— Голуба-а-а-а, – девичий голос летел за ними, словно быстрокрылая ласточка. – Голуба-а-а-а, да стойте вы.

— Лукерья, Лукаша, – только и мог повторять Голуба.

— Матушка боялась осрамиться… перед сватами, – запыхавшаяся Лукаша расплылась в улыбке. – Такое развела, что мы и не услышали.

— Лукашенька, я… я… – Голуба смотрел на девку так, словно явилась ему Василиса Прекрасная и ликом своим осветила все вокруг.

В остальном сватовство прошло гладко, Прасковья привечала жениха, подливала медовухи, нахваливала невесту и даже, против обычая, не отказывала «соколу ретивому, что прилетел из мест дальних», согласилась на обручение без проволочек, залилась радостным румянцем, словно Голуба сватал ее.

Лукерья, обряженная в лучшую душегрею с длинными рукавами, с богатым ожерельем^[59], шитым кораллом, в высоком кокошнике, проплыла по комнате, не глядя на сватов, на родичей, на жениха. Проходя мимо Голубы, она выронила из рукава платок.

Жених желанный.

Голуба казался пьяным. Но не от медовухи – он выпил немного, в голову ударила мечта, что казалась невозможной. Желание сделать своей девицу, ладную, пышную, словно лебедушка, мучило его хуже ячменя на глазу. Не отпускало, скручивало в конопляную веревку, будто безусого юнца.