Книга Волчья ягода, страница 49 – Элеонора Гильм

* * *

— Рассказывай, как живешь? Что нового, что старого? – После радостных приветствий, крепких объятий Ефим приступил к обстоятельным расспросам.

— Да ты погодь разговоры вести! Дай насмотреться на тебя! – Аксинья ходила вокруг гостя и не сдерживала радость.

— Чего на меня смотреть? Голова, две руки, две ноги – вот и весь вид.

Из непоседливого мальчишки он превратился в серьезного, основательного мужика, и рыжие лохмы сострижены, и пакостной блеск серо-голубых глаз исчез, вместо него усталость, сила и что-то неясное. Уверенность в себе или жесткость?

— Уезжал ты, Фимка, мальцом желторотым, а теперь взрослый муж. Какой крепкий да сильный! Все освоиться не могу, тон верный с тобой найти.

— Ты глаголь как раньше, от сердца, не смотри, что старше стал. Я тот же Фимка, сын Макаров.

Он ушел от Аксиньи поздним вечером, наговорился вдоволь, словно с сестрой родной. О себе он рассказывал скудно. Нюта получила свою меру хвалебных слов и подначек от гостя, но забилась в самый дальний угол и глядела на Ефима злой кошкой.

На прощание гость разбередил душу Аксинье:

— А о муже твоем, Григории, есть вести? Живой он там?

Если Аксинья для него, отрока, была добрым другом, то перед кузнецом Григорием он преклонялся за мастерство и силу.

— Не знаю, Фимка, ничего не знаю о муже. Ни единой вести – ни худой, ни хорошей.

— Если жив, отпустят его из Обдорска, как пить дать. Новый государь молодой, жалостливый, мягкосердечный. Издал указ простить тех, чьи прегрешения невелики. Жди мужа.

Ефим ободряюще кивнул Аксинье, а она и ответа не нашла. Он радовался возможной встрече с Григорием, а она обмирала от ужаса. Что делать ей, если вернется муж? Оставалось лишь схватить дочь и убежать в густой лес.

Самое шумное, веселое время, что разбавляло тягомотность и скуку стылой зимы, было на исходе. Уже не пели коляды по дворам, съели всю свинину и птицу, выпили пиво. Аксинья ждала его каждый день, иногда выходила на крыльцо и всматривалась в узкую, занесенную снегом тропу, что вела из деревни Еловой к ее избе. Голуба появился в последний день Святок.

— Почему не наряжены, свахи? – закричал он, резко открыв дверь.

Аксинья с испуга выронила кувшин с травяным отваром, Нютка подскочила к гостю и повисла на нем, словно белка на дереве.

— К счастью, – кивнул он на черепки, устлавшие пол.

— Голуба, да что ж за человек ты? – ворчала Аксинья, выпутывая из соломы то, что еще недавно было любимым ее кувшином, с ручкой в виде кошки, вылепленной умелыми руками брата Феди.

— Я человек-забава.

— Забава Путятична выискалась, – Аксинья не могла остановиться, недовольство буквально лилось из нее.

— Да что с тобой, голуба?

— Маета одна. Ты во двор иди, мы с Нютой скоро будем готовы.

Все то время, что Аксинья наряжалась в самую лучшую свою одежду, убирала косы под повойник с затейливой вышивкой, облачала дочь в сарафан из синей поневы и с досадой рассматривала желтое пятно на самом видном месте, она думала все о Фимке и его словах.

Голуба оставил жеребца в Еловой – по свежему снегу животине надрываться негоже. Он перекинул через плечо Нютку и та, радостно хихикая, пела «Сватаем голубку голубю». Аксинья увязала в снегу, с трудом вытаскивая ноги, обутые в старые поршни. Скоро ноги стали влажными и холодными, зубы стали выстукивать ледяные напевы.