Книга Волчья ягода, страница 48 – Элеонора Гильм

— Ха, отец. Он и себе помочь не может, – непонятно ответил Илья.

Мужик подошел к избе Феклы, попытался поднять завалившийся забор. Изгородь, заметенную снегом, непогода перекосила давно, и некому исправить было безобразие. У мужика ничего не вышло, и щелястые доски с облегченным стоном вновь повалились в снег. Он чертыхнулся и зашел во двор. Долго стоял на крыльце, к чему-то прислушиваясь и словно не решаясь зайти.

— А кто тут? – высунулась седая всклокоченная голова.

— Я, – ответил мужик.

— Кто я-то? Слеповата стала… уж сколько лет-то, и на свете так долго не живут. Ты в избу зайди, не выстужай. Колядуешь, что ль?

Он зашел, встал посреди избы, не снимая сапоги, и Фекла, взяв в руки светец с лучинами, вглядывалась в лицо незнакомца.

— А кто пожаловал-то? – Она долго всматривалась, даже привстала на цыпочки, охнула и кинулась на грудь гостю. – Ты! Слава Боженьке!

— Я, мамушка. Боже, помоги! – Рыжий мужик прижал к себе мать и почувствовал – тех долгих лет, что провел он на чужбине, как не бывало.

Будто не мерз он под Москвой, не рубился в битве, крича исступленно вперемешку «Господи, помоги» и самые похабные ругательства. Здесь, в темной маленькой избе, он вновь стал лопоухим Фимкой, смешным, пакостным, главным помощником матери.

На следующий день в дом Феклы, вдовы бестолкового Макара Бедняка, потянулись еловчане. Одним из первых пожаловал, как водится, Яков Петух. После чинного приветствия староста засыпал вопросами: «Где воевал? После разбора^[57] приехал? К служилым отнесен или к черносошным?» Ефим отвечал все шутками:

— Был у царя в гостях да кубки перебирал. Удаль свою показал да царь меня наградил, сказал, живи, как душе хочется. Волю казацкую не меняй на ярмо.

— Про какого царя-то говоришь? У нас их много было.

— Про царя Гороха, а про кого ж еще?

— Ты, Фимка… Ефим, речи такие брось. Шути да с оглядкой, – Яков теребил бороду, с недовольством глядя на молодого мужика.

— Да не злись, Яков, я умом не обделен. С матерью жить буду, тихо и спокойно, добра наживать.

— Ну добро. Опосля зайдешь ко мне, Ефим, – строго сказал староста на прощание.

— Ты что ж, сынок, так говоришь-то? – спрашивала Фекла. – Про царя срамно…

— Ты пирогов мне испеки, не ворчи.

— Так муки-то нет – вся месяц назад вышла.

— Вот беда. – Фимка исчез и скоро вернулся с добрым кулем в три пуда, не меньше.

Фекла охала, хвалила сына и тут же честила за расточительство. Она будто помолодела: ушла пелена из глаз, быстрее стала походка, сноровистее движения. Скоро Фекла уже гремела посудой, исполняя желание любимого – и единственного – сына.

После трапезы Фимка вытер жирные руки о ершик волос, выпил добрую чарку пива и завел неприятный для матери разговор:

— Мне про Кузьку сказали…

— О-о-ох, не уберегла я братца твоего. Как пережила, сама не знаю. Ревела целыми днями, все глаза вытекли со слезами-то.

— Да что ты, матушка, не кори себя. Кто ж за мальчонкой уследит? Сам таким был, помню.

— Изверги, чистые изверги. Детенка съесть, – Фекла уткнулась в широкую грудь сына.

— Не жить им на белом свете. Найду и отплачу за содеянное, – пообещал Ефим.

Мать трясло в судороге такой силы, что случается обычно только с малыми, неразумными детьми. Сын успокаивал Феклу как мог, долго гладил по спине, седым волосам, уложил спать и долго еще сидел задумчивый, охраняя ее покой.