Книга Между строк и лжи. Книга 2, страница 103 – Елизавета Горская

— Мисс Харпер, — его голос прозвучал на удивление ровно, но в этой ровности была сталь и глубоко спрятанная боль. — Вы повторяете чудовищные обвинения, основанные… на чем? На словах человека, который ненавидит меня и мою семью? На обрывках сплетен? Вы позволяете своей ненависти и своему горю ослепить вас.

Он не отворачивался, его янтарные глаза смотрели прямо на нее, но взгляд был тяжелым, почти безжизненным. Он не оправдывался, не защищался — он констатировал, словно врач, ставящий диагноз безнадежно больному.

— То, что вы пытаетесь раскопать, — это не просто «прошлое». Это опасная игра, в которой вы рискуете не только своей репутацией, но и жизнью. Я уже пытался предостеречь вас. Очевидно, напрасно.

Его слова, его холодное отрицание, его явное нежелание признать очевидное — для нее — переполнили чашу ее терпения. Слезы высохли, оставив на щеках соленые дорожки, но глаза ее сверкали сухим, яростным огнем.

— Предостеречь? Или запугать?! — выкрикнула она, ее голос звенел от ненависти. — Я всегда знала! Я чувствовала, что вам нельзя доверять! За всей вашей аристократической маской, за вашими деньгами, за вашим именем — пустота! Ледяная, расчетливая ложь! Вы такой же, как ваш отец — лицемер, эгоист, убийца! Я презираю вас! Слышите?! Презираю и ненавижу всем сердцем! И буду ненавидеть, пока дышу! А правду… — она выпрямилась, гордо вздернув свой упрямый подбородок, ее тонкая фигура излучала несгибаемую волю, — правду я все равно узнаю! Можете не сомневаться! Чего бы мне это ни стоило!

Она резко развернулась и, не глядя больше на него, почти бегом бросилась с балкона обратно в душный, полный фальшивого блеска дом, оставляя его одного на холодном ветру, под враждебным декабрьским небом.

Она развернулась так резко, что шлейф ее платья цвета шалфея взметнулся, словно испуганная птица. Не глядя больше на застывшую фигуру Николаса у перил, на его лицо, ставшее непроницаемой маской, она почти бегом бросилась прочь с балкона, обратно в душный, пропитанный запахом дорогих сигар и приторных духов бальный зал. Люди — размытые пятна шелка, бархата и бриллиантов — мелькали перед глазами, их смех и разговоры сливались в нестройный гул, который бился о виски, усиливая пульсирующую боль. Она никого не видела, никого не слышала, ее мир сузился до одной точки — жгучей, всепоглощающей ненависти и горького разочарования, которое было сродни физической боли.

Не прощаясь ни с кем, даже с хозяйкой дома, леди Бэнкрофт, которая наверняка сочла бы это верхом неприличия, Вивиан схватила свою накидку и ридикюль, оставленные у лакея, и выскользнула на улицу, в промозглую темноту Бикон-Хилл. Холодный воздух немного привел ее в чувство, но не остудил пожар, бушевавший внутри. Она подозвала первый попавшийся кэб, назвала свой адрес на Маунт-Вернон-стрит и рухнула на жесткое сиденье, чувствуя себя совершенно опустошенной.

Поездка домой казалась бесконечной. Стук копыт по булыжной мостовой отдавался в голове монотонным ритмом, а редкие газовые фонари выхватывали из темноты то обледенелую ветку дерева, то заиндевевшее окно, то спешащего прохожего, закутанного в шарф. Вивиан смотрела в окно невидящим взглядом, вновь и вновь прокручивая в голове разговор на балконе. Каждое его слово, каждый жест, его ледяное спокойствие перед лицом ее обвинений — все это было как соль на рану.