Книга Любовь Советского Союза, страница 160 – Сергей Снежкин

— Геббельс, – подсказал Молотов.

— А у нас нет. Тогда члены политбюро говорили мне: зачем нам министерство пропаганды, когда у нас есть отдел ЦК, Главное политическое управление Красной армии, отдел в ЦК комсомола… – Сталин замолчал, думая о том, что в очередной раз время подтверждает его правоту и что если бы он не доверялся другим, то никогда бы не случилось этого ужаса, который сегодня он видел на экране. – Необходимо в кратчайшие сроки образовать наркомат пропаганды и агитации с передачей этому наркомату функций отдела пропаганды и агитации ЦК партии, Комитета по делам искусств, Комитета по печати, Комитета по кинематографии, соответствующего отдела ЦК комсомола, – продиктовал Сталин.

Стенографист записал.

— Товарищ Сталин, вышеперечисленные органы упраздняются? – задал вопрос Молотов.

— Нет, – после недолгого раздумья сказал Сталин, – отделы ЦК партии и комсомола, наоборот… надо укрепить! Работы хватит всем!

— Нарком? – напомнил Молотов.

Сталин задумался:

— А вот этого… прыткого, который нам спектакль на Сталинскую премию показывал. Его наркомом и назначим.

Теперь записал сам Молотов.

— Он сейчас возглавляет Комитет по делам искусств.

— Вот его, – кивнул Сталин, – дальше… подготовьте постановление Совета народных комиссаров, в котором все сдавшиеся в плен объявляются предателями, их семьи и родственники подлежат выселению и лишению всех видов государственной помощи, включая продовольственную…

Сталин замолчал.

— Все, – наконец изрек он, окончательно успокоившись. – Что еще мы не посмотрели? – не обращаясь ни к кому, спросил он.

Берия высунулся в приемную и молча поманил Поскребышева.

— Что еще товарищ Сталин должен был смотреть сегодня? – шепотом передал он вопрос вождя.

— Картина из американского посольства, – доложил, войдя в кинозал, Поскребышев.

— Американская? – обрадовался Сталин. – Пригласите товарищей, будем смотреть.

Генералы, народные комиссары, члены политбюро расселись по креслам. Погас свет. Заработал проекционный аппарат.

Морщины на лице Сталина разгладились. Он любил кино вообще и американское в частности. На экране прыгал по лужам Фред Астер^[102] и пел о своей любви.

— У нас такие есть? – спросил Сталин.

Сзади встала со стула едва различимая фигура председателя кинокомитета Большакова и пообещала:

— Будут, товарищ Сталин.

Весь кузов грузовика занимал оцинкованный поддон, в который краснофлотцы ведрами заливали воду. Поддон заполнился, и водоносы присоединились к остальным морякам-зрителям, расположившимся на гранитных валунах, как на стульях. Концерт давался на сопке, с которой открывался вид на Кольский залив с немногочисленными кораблями у причалов.

В барачно-дощатом Мурманске война напоминала о себе редкими бомбежками. Фронт остановился около Лапландии, поэтому среди зрителей-моряков было много горожан и детей.

Из армейской брезентовой палатки вышел баянист, сел на стул, провел пальцами по кнопкам и клавишам, проверяя инструмент.

— Матросская плясовая-дождевая! – объявил он.

Развернул во всю ширь меха баяна и заиграл лихую ненашенскую мелодию.

Из палатки выскочили братья-близнецы чечеточники, ездившие вместе с Галиной в концертной бригаде, в клешах, форменках и бескозырках, вбежали по лесенке в кузов полуторки и начали лихо, поднимая тучи брызг, бить чечетку в наполненном водой поддоне. Морякам братья-близнецы нравились. Они оглушительно смеялись, хлопали, заливисто свистели.