Книга Любовь Советского Союза, страница 142 – Сергей Снежкин

— У меня весь голос в аккордеон ушел, – пояснил аккордеонист, – не пою… Вот Алик, – кивнул он на гитариста, – начинал как мастер художественного свиста.

— Свисти! – приказал полковник, вынимая из кобуры «ТТ» и укладывая его рядом с бутылью разведенного спирта на стол.

Лазарев неслышно подошел сзади и взял пистолет. Испуганный аккордеонист развернул меха инструмента, а бывший мастер художественного свиста встал и засвистел «Утомленные солнцем».

Галина встала и вышла из штабного блиндажа.

Провожал ее все тот же лейтенант Тимошкин. Он светил ей под ноги фонариком с синим фильтром.

— Вы не обижайтесь на товарища полковника, товарищ Коврова. Он, когда выпьет, совсем дурной становится.

Светомаскировочный фонарик давал так мало света, что Галина была вынуждена взять лейтенанта под руку.

— Скажите, почему ваши солдаты измазаны? – спросила она, памятуя о том ужасе, который она испытала, выйдя на «сцену».

— Ой, это! – хохотнул Тимошкин. – Тут… на этом месте, оказывается, залежи белой глины. Из нее тарелки делают. В Толмачево даже заводик был кооперативный по производству – тарелок там… горшков, кувшинов… Немцы разбомбили. Ну, вот… мы же здесь оборону уже десять дней держим, и все наши окопы, ходы сообщения и прочая фортификация в этой глине выкопаны. Как дождь пойдет, глина эта сразу же раскисает и в обмундирование впитывается, а на солнце она высыхает и становится как корка, и ничего с ней сделать невозможно. Нас в армии так и зовут: «гипсовой дивизией».

Они подошли к Галининому блиндажу. В темноте возле него смутно виднелась какая-то фигура.

— Я на всякий случай караульного поставил. Мало ли что. Фронт-то рядом, – пояснил лейтенант, – ну… спокойной вам ночи, товарищ Коврова.

Он повернулся и пошел обратно. Слабый синий отсвет через мгновение растворился в черноте военной ночи.

Галина повернулась к караульному.

— Спокойной ночи, – сказала она.

— Так точно! – ответил постовой скорее всего потому, что за недолгое время войны отвык от простых человеческих пожеланий и просто не знал, что ответить.

Галина зажгла висячий масляный фонарь, поставила его на пол рядом с кроватью, скинула туфли; не раздеваясь, легла и сразу же заснула.

Проснулась она от грохота выбиваемой дощатой двери. В блиндаж ввалился пьяный до оскотинения полковник. Портупею он снял еще снаружи и сейчас, первым делом швырнув ее в угол, начал расстегивать галифе.

— Я сейчас… – бормотал он, валясь на Галину, – я быстро… я быстро…

— Уйдите! – завизжала Галина. – Уйдите! Часовой!

— Я быстро… – бормотал полковник, пытаясь разглядеть ее мутными, без зрачков, глазами, – я быстро…

Он надавил локтем – всей тяжестью своего тела – ей на горло. Свободной рукой ухватил ворот платья и рванул его.

— Часовой! – сдавленно закричала Галина.

— Я быстро… – дышал он на нее чудовищным самогонным перегаром, – я быстро…

Теряя сознание, задыхаясь от передавленного горла, Галина нашла рядом с кроватью масляный фонарь и попыталась ударить им насильника. Удар не получился, но из фонаря на голову полковника вытекло горячее масло. И от какой-то счастливой искорки стало медленно разгораться.

Понадобилось время, чтобы полковник почувствовал боль от горящих на голове волос и гимнастерки на спине. Только тогда он отпустил Галину, вскочил и, рыча от боли, стал биться спиной о стены блиндажа, пытаясь сбить огонь.