Книга Десять дней в мае, страница 15 – Джо Смит

Пальцы меня не слушаются – и я режусь ими о край записки. Как будто мало крови этой ночью, как будто все это – просто драма в елизаветинском вкусе…

«Что Вас тревожит, мисс Волкова?»

Итак. Ночным приключениям конец. Технически, третий день моего персонального ада начался именно с них. И я спала как убитая.

Двухчасовой отгул я себе выбила. Мне это нужно. Как воздух.

Встретила всю банду на завтраке, равнодушно рассматривая последствия попойки: не такой уж и урон, основная толпа – что огурчики. Ну точно, опохмелял их Ральф, в своей фирменной манере. Можно размораживаться. И немного, самую малость, оторваться от этой разношерстной толпы, от этих смешков, взглядов, этих "а как мы вчера, а?" или "оу, ваш голос". Это уже Ева увивается вокруг Уилла, смеется о чем-то на ушко – так вошла в роль радушной хозяйки, да и пусть. Я – только к улицам моего Копенгагена, моей мечты.

— Всё у Евы. Она в курсе как, кого и куда. Буду к вечернему спектаклю, – Ральф кивает, улыбается.

— Отдохни, девочка. Ты – наш персональный оловянный солдатик, тебе причитается перерыв, – и, как будто пронюхав о моем мимолетном желании никуда не уходить: – Мы не пропадем, все будет в срок!

Ну давай, козырни мне еще! Отворачиваюсь, даже не поблагодарив. Оловянный солдатик! Нет уж, я скорее глупая русалочка. Отчаянно хочу оказаться там, где мне не место: в согревающих, выпрямляющих дух объятиях. Ухожу под несмолкающий гул голосов. Какая же я дура!

* * *

Прохладное, но все-таки особенное, такое майское дыхание города, отвлекает от нерадостных, абсолютно сумбурных мыслей. И, если зажмуриться как следует, то можно представить, что разбился этот дурацкий щит твоей идеальности, и ты шагаешь широкими своими шагами рядом со мной, улыбаешься так, что солнце выглядывает из-за туч. Если отпустить себя, свое сумасшедшее воображение, дать ему свободу, то можно представить, как мы с тобой перешагиваем трещинки на асфальте, держимся за руки и смеемся, как сбежавшие с уроков школьники – украдкой и только для самих себя.

Откуда-то с далекого моря дует ветер. Кутаюсь в шарф и безразмерный свитер. Мне спокойно, не очень радостно и хорошо, но спокойно. Только точит что-то слева, колется осколками. Как так вышло, что за неполных три дня я успела взлететь и разбиться вдребезги? Порезаться о твое это чертово горделивое, неприступное совершенство? Мы ведь едва и парой фраз успели обменяться. Неужели так сильно это в тебе – смотреть, но руками не трогать? Как будто мало твоего шторма, идеальной твоей тьмы… Неужели только с Моной Лизой и можно тебя сравнить? Очевидно да, потому что, глядя на тебя, испытываю почти физическую боль. Говорят, что перед шедевром Леонардо люди сходят с ума. Говорят, что за ее красотой – будто за маской – черное-черное дно.

* * *

Город сливается в глазах, смазывается слезами в один сплошной серо-зеленый клубок. Я не замечаю ничего, я иду, упрямо размазывая слезы по лицу. Я выдержу, выпрямлюсь. Но ничего не работает, не рядом с тобой. Ты – недостижимый, единственное мое лекарство, на которое у меня и права-то нет. Поэтому только тихонько кончаться мне теперь. Доктор не принимает…

Добравшись на метро до места, неосознанно сворачиваю в порт. Вспоминаю на ходу, что именно туда и хотела все эти дни. В наушниках, которыми я отгородилась от внешнего мира сразу же, как отошла от гостиницы на безопасное расстояние, гремит инди-рок. Музыка сливается с низкими тучами, что бродят над портом и над стальными водами бухты. Мне паршиво. Но я подхожу к ограждению, отгородившись от туристов и прохожих. Не достаю камеру, не снимаю – просто смотрю. В утреннем свете, контрастируя с маячащей позади зеленью, сидит среди темных стальных вод залива Русалочка. Смотрю на эту маленькую фигурку, на валуны, пока в глазах не начинает рябить. Отворачиваюсь, фиксирую взгляд на деревьях, газонах, лавочках. И – нет, не надо, ну пожалуйста – среди толпы вижу его.