Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 309 – Галина Калинкина

И Вита не открылась Найдёнышу, замолчала тревогу. Смысл досаждать нелепыми догадками, если девчушка ничего из немой дуэли «чудиков» не приметила. Та, улыбаясь чему-то своему, устроилась в кабинетном кресле за штопкой дырявых чулочков Толика. Липа шила, Вита читала. Никак не читавшаяся книжка Степняк-Кравчинского упала с колен в третий раз, когда в окошко, горевшее зелёным светом, осторожно стукнули с улицы.

От Буфетова с утра разошлись возбуждёнными и решительными. Евсиков-старший заступал на дежурство в ночь с субботы на воскресенье. А по поводу выяснения судьбы арестованного наметил после суток, в понедельник, пройти инстанции: распределитель, пересыльную тюрьму и контору ЧК. Колчин, напротив, в субботу отдыхал. Накануне снял с души неподъёмный груз. И теперь собирался хорошенько выспаться после короткой ночи и ранней обедни. Поздним вечером накануне и почти до полночи сдавал дела новому управляющему водонапоркой. От Исполкома Моссовета на Алексеевскую станцию откомандирован инженер с Московского газового завода. О, наконец-то, технический человек, а не лектор-популист и не дилетант-недоучка из бараков! И пусть он больше знаком с хранением в газгольдерах, чем в водохранилищах, всё же Колчин радовался приходу коллеги-технаря. А уж вера нового управляющего в Красную власть не касается временного управляющего – всякому своя дорога на Голгофу. Есть убеждённость: сойдутся на вере в разум, технику и прогресс.

Расходились из дома клира спустя час и наметив план действий: каждому по силам. А когда распрощались с Евсиковыми, отцом и сыном, проводили Буфетова до его домика за кладбищем, Колчин вдруг резко развернулся к Лавру и Подопригоре.

— Наконец-то поговорим трезво, без всяких пардон муа. Ну, что, донкихоты, до вас дошло, в какой переплёт мы попали?

— Вы про банщика? Думаете, ЧеКой подослан? – Гора опёрся о чугунную кладбищенскую ограду.

— Я про Советы. Вляпались мы. И надолго. Вы хоть понимаете, что банщик открыл?

— Самое страшное про настоятеля. Это ведь нашего о.Антония расстреляли, – ответил Лавр.

— Никто верить не хочет. Страшно верить в неприятное. И про контрреволюционный список не менее страшно. Кто там у нас в «двадцатке» первым идёт? Лантратов? Вот какая западня: вы запишитесь, не то храма не отдадим в ваши руки. А записались – так вы враги Красной власти. Страшно?

— Нет.

— Вот и говорю, что донкихоты. Не страшно им. А раз не страшно, так сегодня ночью нужно сделать важное дело. Важнее того, ребятки, у нас сейчас и нет ничего. Святыни отдать – невозможно. Если отдадим, нам жить после того нельзя. Ты, Филиппка, один домой иди, до вечера не понадобишься. Сынов Буфетовых сейчас подыму, растормошу Лексей Лексеича. Сник наш дьячок от жуткой новости. А надо собраться. Времени у нас сколько?

— Ночь и день.

— Верно, Лаврик, ночь и день.

— Ночью лучше.

— Верно, лучше. Темнота всё покроет. Меньше глаз любопытных. Надо бы выспаться. Но какой теперь сон. Я побегаю по своим, пока Буфетовы собирают. К жёниной родне наведаюсь. Может, к ним и снесём на время. Люди не верующие, но не чужие. Вечером часов в девять приходите к храму, должно поспеют Буфетов с сыновьями. Хотя тут дело-то такое… сокровенное… священные ценности собирать, не барахло.

— Я Евса упрежу, что сегодня идём. Его в трусости не обвинишь, – Лавр тут же оправдался. – Не простит, что без него.