Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 306 – Галина Калинкина

— Ну, вот не просили, а угощение получили. А что Вы говорили о гугенотах?

— А я думал, Вы совсем не слушаете меня. Я говорил о «варфоломеевской ночи». Чекистики говорят, одним выстрелом двуглавого орла убьём. Кража. Вызнают, что в церкви имеется ценного. Засылают гонцов – евреев-маклеров, торгашек, пробуют с их помощью выкупить стоящее. Если с клиром не выходит сговориться, то инсценируют кражу. Ценное себе, а причт и клирошан обвиняют в неумении вести хозяйство и сохранить культовые ценности – государственное добро. Стало быть, расторгай договор. На этот раз в храм Илии Пророка идут.

— …Как Илии Пророка? Когда?!

— Хотел я спросить Вас, Леонтий Петрович, пусть я и роковой тип, несчастен от рождения, но почему всё же не подался в коммунисты в ячейке нашего банно-прачечного треста? Не потому ли, что прежняя тяга к интеллигентности спасла? И не подвиг ли это нашего времени, в некотором роде?

— Не вступить в коммунисты нынче подвиг?

— Я совсем другое сказал. Вот заходил я намедни в ваш храм. Погреться. Не пустили дальше апостольских колонн, хоть и литургия не шла. Часы кто-то читал. Ходят бородачи подпоясанные, косматые. А на меня один в кафтане с газырями кэк… надвинулся и ну, гнать. А дьячок местный, хиленький, заступился. Пусть, говорит, греется. Понял, замёрз я. Не от стужи. Хотел лица увидеть и лики. Мужики ваши заросшие, а лицами чистые. И дьячка лицо светится внутренним светом против озверевших рож. Слушайте, а у меня к Вам предложение. Давайте обменяемся. Я вот такую штуку Вам, а Вы мне вон то красное яичко, пасхальное.

Черпаков вытащил из кармана лампочку-пятиватку и положил её в вазочку на комоде вместо деревянного яйца. Яйцо рассматривал на ладони.

— А?

— Берите, берите. Зачем же лампочку выкрутили?

— А в виду эгоистического чувства.

— Наверняка знаете, что в храме Илии Пророка кража готовится?

— Наверняка.

— Когда же?

— А сегодня какой день?

— Суббота.

— А не четверг? Через три дня собирались. Вот с воскресенья на понедельник и будет «варфоломеевская ночь». Однако, форсироваться мне надо, спешу в бани. На трамваи рассчитывать не приходится.

Уходя, Черпаков замялся на порожке. Выглядывал Прасковью Палну, попрощаться из приличия. Но тётка нарочно не показывалась. По тишине в квартире профессор понял: ни Мушки, ни Костика. Да и к лучшему, потому что новости получены поражающие, срочно бежать к Буфетову или Колчину.

— А Бог Ваш такой, что от Него защищаться надо.

— Не каждому.

— Каждому. Не верю я, не верую!

— Все люди Божьи. Просто некоторые ещё и христиане.

— Бог ваш и священников не бережёт. Иерей-то слободской вчера расстрелян. Да-с. Смирна и бальзам, и кассия – от одежд твоих… смирна и стакти, и кассиа.

Последние слова уходящего гостя словно пришпилили хозяина дома, копьём пронзили наскрозь и прикололи к половицам. Гость на крыльце швырнул с досадой что-то под ноги и не затворив подъездной двери, пошёл проулком. А хозяин всё паралично стоял в дверях квартиры. На сквозняк и хлопанье рам выглянула в коридор тётка. «Что, что?» Пихнула легонько в спину. Тогда только профессор на деревянных ходулях вместо ног, спустился по ступеням внутренней лестницы, затворил входную дверь, подняв с порога бумажку. В руках оказалась его карточка с просьбой к доктору Подснежникову принять пациента. Евсиков вставил лампочку в пустой патрон над дверью и только тогда ответил тётке.