Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 308 – Галина Калинкина

заполонить, разворошить письма на столе, сбить флёр накидок на подушках,

затушить свечи?

Хорошо и уютно в непогоду дома. Вита примостилась на венском стуле возле кабинетного дивана, где на тюфячке под ватным одеялом свернулся калачиком Толик. Ребёнок спал беспокойно, ворочаясь и просыпаясь. А проснувшись и увидав Виту рядом, снова засыпал. Зелёный свет лампы освещал лишь письменный стол, кресло и книжный шкаф у окна, а до угла кабинета со спальным местом не добегал, оставляя кожаный диван в тени. Днём Толик держался стойко, подхватывал заботы всех домашних: шустро помогал Лавру с самоваром и рамами, Липе со стряпнёй, а с Витой прыскал водой и утюжил матросский костюмчик в дорогу. К позднему часу мальчик грустнел и по-прежнему, правда, едва заметно, начинал дрожать. Липа и Вита делили дежурства, приходилось каждый вечер стеречь дрёму ребёнка, пока не засыпал крепко.

Не читалось.

С колен дважды падала книжка Степняка-Кравчинского, и глухой стук её об пол разбивал задумчивость Виты. Безлистная сирень карябала сухими ветками о стекло. По дому ходили сквозняки, выветривая уютность. Дождь тоскливо лупил в бочку у сточной трубы. Охлаждение с Лавром быстро прошло. Потому как объяснилась внезапность решения об отъезде. Помимо долга сообщить кормилице о смерти сына, на чужбину гнало опасение за судьбу Толика. Большого дома достигло тревожное известие. Мальчиком интересовались в трудовой школе им. Коминтерна. Люди в форме, не отыскавшие приёмного сына ирея в приёмнике-распределителе и Воспитательном доме на Солянке, явились к Несмеянову. Проявив неслыханную смелость, Борис Борисыч доложил военным, что из приюта прошедшей ночью бежало трое новичков, приписав к действительному случаю побега на одного из беглецов больше. И примирившаяся Вита сразу решилась бы ехать, позови её Лавр. Но тот не звал. Побуждение должно исходить от юноши, что ж девушке напрашиваться. Да теперь вовсе и не до соперничества, не до девичьей гордости, не до уязвлений достоинства. Теперь что-то пугающее подкатило, что-то страшное происходит, чего не можешь объяснить, лишь ощущаешь приближение. Боишься страшного, не зная, как оно близко и неотвратимо. Подспудное ощущение грядущей неотвратимости повлияло на её решение.

Весь субботний вечер Лавр ходил сосредоточен и молчалив. Отказался с девушками вечерять. Будто прислушивался к дождю. Кого-то ждал? Или, наоборот, не хотел дождаться. Шутил с Толиком и Липой, но на Виту не решался взглянуть. Она сразу уловила его замешательство, даже спросила «что происходит?». Но кроме ласкового короткого взгляда и притворно беззаботной улыбки не получила в ответ ничего. Такая «ласка» не утешила, напротив, больше насторожила. Лавр балагурил, отвлекал, переходил на малозначащие темы. То интересовался швецами, то расспрашивал Толика, не боится ли тот пчёл, то вдруг просил Ландыша сыграть на пианино, что-нибудь минорное. Потом заговорил о поездке в начале следующей недели. Но как не заметить: развлекая, о чём-то важном, тревожном, единственно волнующем его сейчас, он неотступно молчал. Дождавшись восьми часов вечера, когда в городе закрываются лавки, цирюльни, храмы и парки, Лавр, наконец, спешно оделся и, не прощаясь, вышел в дождь. Показалось даже, что перед тем кто-то стукнул в раму терраски, но поручиться Вита не смогла бы: ветер ли бил ставней, ветки ли, дождик или условный знак.