Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 307 – Галина Калинкина

— Ничего, ничего.

После оглушительных новостей Евсикова-старшего в келейке первого этажа несколько минут стояла тишина. За стенкой угадывалось чужое присутствие, кто-то из клирошан – уставщик иль свечник – чугунками гремели. Ветер порывами игрался с распахнутой форточкой, раскачивая её, что колотушечную трещотку, издающую треск и всхлипы. Как тяжёл бывает груз тишины.

— Да, не вверю я, что вот ттакое ввозможно, был человек, исповедовал, ппричащал, благославлял…жил и нету. Вот так легко взяли, изничтожили? – первым нарушил тягостное молчание Костик.

— Я вообще не верю этому трепачу. Сами же говорили, больной он – сумасшедший, – Подопригора обращался к профессору, надеясь, что и тот сомневается. Но поддержку получил с другой стороны.

— Что же я вчера делал? Запамятовал… Растерялся… Что делал, когда страшное произошло? Пяток вчера был? А…служил, как мог, как мог… С уполномоченными по договору бодался. Радовался, что сговорился с ними, не отдал казны церковной, что образа не тронули, ограничились замерами площади и разошлись. Как радовался! И ничего, ничего из тревожного и смурного не подступало. А оказалось, горе-то под горло подошло. Я такой неизлечимой грусти никогда прежде не переживал. Мальчонку-то иереева увезти отсюда надо. Не то сгибнет за отца. Да когда же они напьются крови-то? Да будет двор их пуст, да в жилищах их да не будет живущего. И предай граду скот их и имущество их – огню. Да будут пред Господом всегда, и да истребится с земли память о них. Их эта революция, советские их порядки, насаждения общественного рушат личную жизнь отдельного имярека. Вы думаете, отстроят? Дом сожгли. Потом его же строят заново. А душу сожгут? Отстроят ли душу? Человек – свет миру. А нелюди свет тот гасят. Да будет трапеза их перед ними в сеть, и в воздаяние, и в соблазн. Может, то вовсе и не наш иерей. А? Может, другой какой иерей? Мало ли что болящему померещилось. Нет, я не верю, не верю. Настоятелей положено хоронить под особый колокольный звон, с особым чинопочитанием. А тут не отпетого… Если его в ЧеКа расстреляли, нам же и тело не выдадут. Да за что?! Нет! Нет! Я отказываюсь думать о таком. Наврал, спутал ветеринар. Мы бы знали уже. Мне бы вчера уполномоченные сообщили. Ну, конечно, не наш! Они же вчера срок мне дали: до Николы Летнего переизбрать о.Антония и утвердить заново настоятелем храма. Фу…испужал ты, Леонтий Петров.

— Я и сам напугался, Лексей Лексеич.

— Постой, погоди, Леонтий, как он тебе сказал? Ну, вспоминай, вспоминай. Повтори в точности, – Колчин напирал в привычной манере.

— Сказал, иерей слободской расстрелян. Вчера.

— Ну, вот. Может, Мещанской слободы. Почему ты решил, что наш?

— Сам не знаю. Почему-то сразу подумал про о.Антония. А на кого ещё я должен подумать? Что вы налетели на меня?

Всем вдруг стало как-то легче. И вправду, чего это они так сразу своего настоятеля-то схоронили? Задвигались, задышали, отдуваясь, за бороды взялись в раздумьях. Лавр встал, затворил визгливую форточку.

— Так что же? В воскресенье воров в храме ждём?

Почему в самые зловещие ночи непременно тухнет над миром луна,

налетают квадригами тучи, опускаются хлёсткие дождливые завесы и

ветер бьёт в окна с разбегу, намереваясь разбить стекло и ворваться, и