Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 188 – Галина Калинкина

Ванилью пахнет только в счастливых домах.

Филипп выбрал самое здоровое полено. Уважительно взвесил в двух руках: хороша сосна. Перетащил на козлы, пристроил. Пилу отыскал лишь двуручку. Покосился на окна кухни, но отсюда не видать, глядит ли кто в сад.

А сад глядел и на дом с дымящей трубою, и на человека возле козел. Человек пилил мёртвое дерево. И яблони-бобылки, и груша Таврическая, и вишенки-вековухи затихли, затаились в опасении, в ожидании конца холодов. Ждали, когда человек взглянет на них добрым глазом: зимою он вожделеет их голых стволов, весною – млеет от набухших почек и соцветий, забыв, как месяц назад примеривался топором под корень.

Пила ходила волной, гуляла из стороны в сторону, недовольно гудела. Филиппа раззадоривало: инструмент не слушается его; а из окон, может, на то глядят. Он размотал башлык, скинул тужурку на ящик, остался в подпоясанной сатиновой косоворотке и кубанке. Принялся с новой силой вгрызаться острыми зубьями в янтарно-чешуйчатую сосновую кору.

— Здоров будь! – Дар в накинутой на плече телогрейке и без шапки вышел к сараю.

— Здорово! – Филипп не отрывался от своего занятия.

— Ты чего наши дрова берёшь?

— А где же мне брать? В чужом курене?

— Не моё дело.

— Вот, верно. Давай-ка, подсоби. А то не идёт.

— Тьфу, загозье лыко, как ведёшь?! Хватай. Взял?

— Взял!

— Отпускай. Я тащу!

Дар скинул телогрейку на тот же ящик у стены сарая.

— Дружнее! На себя тащи, наддай!

Пила загудела, ровнее пошла.

— О, вдвоём-то – другое дело!

— А то! Понял как? Сейчас отпускай. А сейчас тащи.

Пила ровно шла, не застревала, в стороны от неё летела мелкая жёлтая пыль, как пыльца цветочная. Металлические зубья впивались всё глубже и глубже в древесину. На снегу под козлами расцветала жёлтая поляна.

— Корсак как?

— Лавр? Цел.

— Дома?

— Был бы дома, просил бы я кого.

— Воскресенье. В церкви, поди.

— А ты чего ж?

— А у меня сёдни курсы.

— У швецов?

— Учусь. И трудовую карточку имею.

— Дело!

— Куда косишьси? На мою руку гляди.

— Гляжу.

— Гляжу! На окна скосилси. Она там?

— Она.

— И чего он её в дом взял?!

— По-христиански так.

— А всё же не заведено… у нас…под одной крышей.

— Чего ж не заведено?

— Чужие. Невенчанные.

— Венчаться хоть завтра.

— Весёлый ты.

— У вас вон тоже народу немало под одной крышей.

— Собранья. Что ты о ней?

— Лучше нету.

— А ему?

— Так же.

— И свадьбе быть?

— Будет свадьба.

— И скоро?

— Скоро. Постом нельзя. После Паски.

— Вона как!

— Ты чего завилял? Сам учил, а сам?!

— Да, гляжу.

— Куда оглядываешься? Полотно волной идёт.

— Идёт.

— Не дёргай на себя! На меня отпускай.

— Ты знаешь-ка, браток, допили сам.

— Да куда ты? Так хорошо шла.

— Спешу. Дело вспомнил. Ты полено-то бери. После сочтёмся.

Дарка телогрейку подхватил и бегом, не надевая, во флигель. Филипп на окошки глянул, показалось всё же мелькает там девичье лицо. Будто сил прибавилось. А и вправду, можно после Паски свадьбу затеять. Лавр дружкой будет, Колчин – посажённым отцом. И Константина позвать, и Виту, и подруг её. А какая Липа невеста будет! Под белым убрусом. Но кто же в нынешние дни гулянья затевает? И зачем расхвастался? Кто за язык тянул? Нет, со свадьбами надо погодить. Вот как устаканится вся неразбериха. Как понятно станет, на сколько тут те большевики. Год-два, больше не протянут с такой постановкой дела в тылу и затяжною войной по краю. Вот через пару лет сойдёт, как морок, этот Тяпляпстрой. Так Колчин обещает. Тогда можно дивчине предложение сделать и увезти её в станицу. Пусть подрастёт маленько «невеста» его.