Онлайн книга «Лист лавровый в пищу не употребляется…»
|
Старому обряду новины – непереносимая угроза. Соблюдение же установлений есть пролог, есть путь к смыслу и сути. Потому никогда не перемешиваются ряды косовороток с сарафанами, белоголовок с рядами непокрытых голов: каждому своё место, свой черёд. Идёт Запричастный канон. И на выносе потира – чаши причастной, как митры Царя Славы, высоко над головой: глядите – миряне, радуйтесь – православные, пойте – христиане, се спасение ваше к Вечной Жизни, на выносе потира никогда не сбивается вечный порядок причастия. Сперва отроки на приступочку взбираются, потом чтецы подходят, певцы клиросные, следом мужеский пол ручьём, после женский – потоком. Все, руки сложив крестообразно, в смирении и кротости. И глас протодиакона каждого причастника призывает: «Со страхом Божием и верою приступите». Имя свое, раб Божий, назови. Андрей, Пимен, Кон, Викул, Клим, Акилина, Ксения, Мавра, Анна… И глаза, глаза – зеркала, озера, колодцы души. Глаза не всякий на священника подымет, а если поднял, оттуда такая боль, бывает, плеснёт, аж самому с седым бородачом заплакать впору. И лжица возле уст. Ни капельки не упустить, не обронить в пурпурного цвета плат. А прияв, и отойдя, теплотою трижды запьют, и просфору примут. Слышишь вполголоса «Телу во здравие, душе во спасение». И даже не разберёшь, у кого лица светлее, у причастника или поздравляющих. И никакого сбоя, свары, как в очереди за керосином. Весь храм степенно ждёт причастившихся, чтоб под благословение подойти, приложиться к ножкам Христовым. Большее тут и сейчас происходит, чем просто красивый, выстроенный, заученный ритуал. Тут открытие происходит. Глаз, сердец и душ открытие. Тут прикасание происходит. Тут соприкосновение, твоё и Твоего Бога, Призвавшего тебя на землю. И нынче после причастия, как заведено, подходили поздравить: «Телу во здравие, душе во спасение». Не расходились, все ждали слова живого – проповеди воскресной, пытаясь ею утвердиться. Много лиц, открытых, смурных, взволнованных, отрешенно-спокойных, глядели в лицо своего иерея, вопрошая, ища, ожидая хотя бы намёка на послабление мук, жаждая обещаний облегчения из уст своего священника – Христовой веры проводника. А иерей молчал. Храм стих. Дыхание неслышное, но видимое, замирало; не протопить храм нынешними морозами при скудном запасе дров. Иерей молчал. Уже закряхтели бородачи. Старухи закашляли. Запищали в задних рядах детишки. Иерей молчал. Уже и протодиакон в кулак затрубил, будто поперхнулся. Уже и свечи под образами задувать стали помощники. А иерей молчал. Глянул строго на поспешивших. Те от напольных подсвечников отошли. Вскинулся предстоятель, как горб с плеч сбросил, крылья расправил. — Христиане! Зазвенело в ушах. Эхо в стекла решётчатые ударило, не разбило, ушло под купол. — Православные! Затрепетал голос, сорвался. — Братия! Люди вперёд подались на полшага. Казалось, о. Антоний трудную работу сейчас ведёт и сил ему едва достаёт на неё. — Вы в священнике крепости ищете. Сам же я стал, как мех на морозе. Дрогнул ли? Нет. Исполнял по мере сил принятый на себя долг. Не дай поколебаться ноге твоей, и да не дремлет Хранящий тебя. Поколебавшиеся же, помните, не одни вы. Днесь новомученики предстоят в ризах белых Агнцу Божию со Ангелы. А в новомучениках сейчас сотни монахов. Слыхали ведь как нынче говорят, густо небо русское святыми пополнится. Каждым часом ползут ко мне горестные вести из монастырей, скитов, тайных молелен: гонимые, голодные, низвергнутые, где без гробов, где без поминальных молитв, а где и без погребения отходят иереи, иноки, старцы. Гибнут русские монахи, словно на передовой ертаульные роты. |