Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 186 – Галина Калинкина

— А дырников с капитонами куда же деть?

— Беру назад.

— Принародно надо бы.

— Ээ… Кому теперь. Забыл и где говорил-то.

— Послушайте, Вы достаточно набрали бесчестья. Плохо кончить Вам будет незатруднительно. Не продолжайте очерняться. И меня не марайте. Давал ли я повод думать о мне, как способном на сомнительные сделки? Не давал. Прощайте.

— Вы напрасно стоите на отживших позициях. Аввакумщина канула в небытие. Теперь настолько истинно верующих не найдёте. Для кого беречь?

— Слышали, как говорят, нет веры крепче христианской, нет христианства вернее православия? Слышали. Теперь вот что услышьте: нет православия истиннее старообрядчества.

Иерей отвернулся, потопал перед нижней ступенью валенками. Перекрестясь, согбенный, удручённый стал подниматься наверх. Время не ждало – наступал черед воскресной обедни. Казалось, в спину тюкнуло слово: «Пожалеешь». Но тут же забыл о посетителе. Мысли о предстоящей проповеди, об апостольской керигме, о миссии духовника в «красное время» не давали покою не одну ночь, не один день. Спать совсем перестал. Высокие каменные ступени, выщербленные временем и стопами, кривенькие, утопленные по середке, ровные по бокам, словно дно и берега озера, давались нелегко. Но вот, как любопытно, первая ступень, она же есть последняя, а последняя есть первая, смотря откуда идёшь. Так будут последние первыми, и первые – последними. Назад не оглядывался. Знал, за ним придут люди. По тем же выщербленным ступеням придут люди, молиться во всякий час своему Богу.

Руденский кусал губы, кожу на ветру и морозе тут же больно стягивало. Раздраженность к напыщенному старику-староверу переполняла, но злобы не осталось. Что-то в словах старика есть от подлинного трепета прорицания. А может быть, он и не старик вовсе, но фигура, абрис, движения, голос, общее впечатление как от старца, апостола. Добиваешься подобного поворота головы, значительной позы, упражняешься перед зеркалом, а тут приходит простой приходской монах и вокруг происходит нечто значительное: глохнут вороны, умолкают бранившиеся и по первому его распоряжению принимается каждый за своё дело, а ты, признанный гомилетик и опытный риторик, теряешь апломб, выражаешься, ровно портняжка.

Пресвитер вышел «узкими вратами», лишь калитка оставалась отперта. За спиной его в храм спешно прошмыгнул парень, выбравшийся из могильных сугробов – должно, нашёл своих, да всё на том же месте лежат. А перед гладковыбритым прохожим, в ловко сидящем пальто и котелке, в церковную ограду проходили, волочась по снегам пешком, сходясь с разных концов города на воскресную службу, по одному, по двое бородачи и «белые платочки».

Великий пост. Голодно.

Дни великие, тёмные, трудные. Убойся о душе, ловления, трезвися, молися на всякий час Богу.

Теперь в доме Лантратовых чаще зажигали перед образами свечи и лампады. А чаще ли читали Часослов или Псалтырь, кто сколько молился, не подмечали друг за другом. О таком пытать, как спрашивать, ложкой ли суп ешь. Молитва – личный твой разговор с Христом. Предстанешь, тебя за других не спросят – за себя ответь.

Ели и прежде необильно, перехода на постное не почувствовали. А надо себя и тут ущемить. Мяса и молока давно не видали, будто постились всю томительную зиму. С провиантом в городе не так плохо, как прошлой и позапрошлой зимой, а всё же хуже отошедшего лета.