Онлайн книга «Лист лавровый в пищу не употребляется…»
|
— Почитай мне стихи. Одной мне. — Слушай: Прощайте славные концы. Прощай цветок. Прощай вода. Бегут почтовые гонцы, бежит судьба, бежит беда. Я в поле пленником ходил, я обнимал в лесу тропу, я рыбу по утрам будил, дубов распугивал толпу, дубов гробовый видел дом и песню вел вокруг с трудом. Спи. Прощай. Пришел конец. За тобой пришел гонец. Он пришел последний час. Господи помилуй нас. Господи помилуй нас. Господи помилуй нас. Мост – пауза между тем, что было и будет. Мост – парусник, парящий между водой и небом. А невесомость, оторванность от тверди приподнимает, будит заглушённое обыденностью и бытом духовное, неземное, исповедное, горнее. И в такие минуты неплотское на короткое время побеждает плоть. Двое слушали ночь, зудение звёзд, треск льда, хруст металла на морозе, целовались. Разъединиться сейчас, значит, перестать существовать. — Я не могу тебя звать с собой. И обещать ничего не могу. Я – поэт. Беспутное существо. Неудача Бога. Я даже не знаю, с кем я – с красными, белыми или чёрными. Я не замечаю обыденных вещей, но стекляшка от разбитой бутылки мне становится понятней, нужнее и ближе женщины, испёкшей мне хлеба. Я могу в нетопленной квартире потратить несколько часов на порядок расстановки слов в строфе. Слова не протухают. Я – эгоист, мне ли до капризных женщин. А ещё я иногда страшно воюю с собой. Я себе враг почище ЧеКи. Я – бесноватый. Выгони из меня беса, и я сдохну. Перестану писать стихи – сдохну. И Он знает это про меня. Я не живу, ты не живешь, мы не живём – Он живёт, Господин субботы. Лишь поэтам постижимо страшное Его фиаско. Ведь Бога не приняли здесь. Его жертва и искупительная смерть – всё зря. Он был им не нужен. А я сам? То не верю Ему, то свожу с Ним счёты, то плачу и не могу без Него. А без женщины могу. И ты должна знать. Спускаясь с моста, Дина всё же поскользнулась, осела в сугроб и ногами подбила ноги впередиидущего Сашки, поэт следом за девушкой рухнул в снег. Вдвоём, хохоча у реки, где и над скованной водой гулко раздавался звук, съехали вниз к парапету. Отряхнув друг друга, отсмеявшись, под руку пошли вверх по проулку. Чинно шли, неторопливо, как будто договорившись, всё у них будет, всё. До «Дома беседующих змей» оставалось с полквартала. Свернули в арку, ещё один двор и проводы окончены. Ночь погасила звёзды. Фонари погасли сами. Не сдавалась ущерблённая луна, высвечивая неоновым светом разодетый в белые меха город. Ни собаки, ни сторожа. Ни лая, ни колотушки. И сердце трепещет, сжимается, предвещает: в замершей тишине всегда что-то происходит вдруг. Сашка остановился в арке, развернул Дину, обнял её лицо двумя руками, принялся целовать. От стены отделилась фигура. Человек вытащил руку из кармана. Длинная тень, как железная рука, протянулась к двоим обнимавшимся. Резко прозвучал металлический звук. Двое отпрянули друг от друга, прижались спинами к стенам напротив. Человек с длинной рукой выстрелил Сашке в ноги, потом ещё и ещё. Сашка подпрыгивал, смешно и испуганно дёргая ногами, словно свадебный кузнечик, подраненный, конвульсирующий. Громкий звук метался под сводом, из арки не уходил. Дина не могла себя выдать неосторожным заступничеством, как подтверждением жалости и любви. Иначе Сашке не выбраться: из проходной арки с двумя выходами выхода ему не будет. Они оба вытерпели муку, пока барабан не разрядился. Дину увёл тот, с оружием, а поэт на подкосившихся ногах съехал по стене на корточки, отсиделся с минуту, может, чуть больше. Отдышался, слёзы утёр. Заслышав приближающиеся свистки откуда-то со стороны набережной, медленно поплёлся прочь, шатаясь, как голодный или больной. |