Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 172 – Галина Калинкина

Теперь Диночка сидела на ковре и педантично складывала в кофры нательное бельё. Дважды заходила Турмалайка предлагая то чай с паштетом, то кофий, но хозяйка дважды отправляла её, сердясь и даже бросаясь шлепанцем.

— Зачем ты так с ней? – неодобрительно спрашивала Мушка.

— Денщик. Держиморда. Дай волю, удушит меня моими же чулками. Ворует у нас продукты. Мы знаем и терпим.

— И всё же отвратительно! Вот из-за мещанок с такими замашками кухарки и делали революцию.

— Брось, Мушка. У Турмалайки дублёная кожа. Она на шалости с тапками даже не обратит внимания. Лучше помоги мне упаковать Лу-Лу.

— Нет уж, хорони в который раз свою псину сама.

— Оставить её здесь будет не гуманно.

— Для кого: для псины или Муханова?

— Для Лу-Лу, конечно же.

— Твёрдо ли ты решила?

— Твёрже некуда.

— А что послужило?

— Невыносимо пахнут ладони.

— Диночка, ну из-за мокрых ладошек не уходят.

— А я ухожу.

— Назови мне вескую причину.

— Пустые глаза.

— Из-за пустых глаз не уходят.

— А я ухожу.

— Назови мне настоящую причину.

— Я не люблю его, Мушка.

— Тут поверю. Но как люди сходятся, не любя?! Хотя яснее ясного, как.

Мушка обернулась на китайскую ширму, трюмо с зеркалом-триптихом, оттоманку, инкрустированный шкаф, откуда пучеглазила болонка с алым бантом. Все предметы мебели задрапированы беспорядочно раскиданным женским дезабилье.

— Твёрдо ли ты решила?

— Ты спрашивала. Твёрже некуда.

— А что послужило-то?

— Просто надоело. Н-а-д-о-е-л-о…

— Когда бегут, не собирают дюжину сорочек. И вообще, как ты могла так обарахлиться, Дина? У вас не квартира, а антикварная лавка, галерея. Вы – ростовщики. Мещане. Дельцы. Ловкие люди.

— Это из какой пьесы, Мушечка?

— Жизнь и есть пьеса. Да, мы привычны к достатку. Но теперь, когда голод и нищета – символы повседневного быта сотен людей… объедаться паштетами?

— Лучше, если бы я упала в обморок где-нибудь в Учрептопе?

— Так честнее.

— Честность не лучшее из моих достоинств. Ты отвлекаешь меня. Опять сбилась с чулками.

— Не могу я на такое смотреть. Позволь мне всё-таки дождаться тебя дома. Через полтора часа у меня спектакль. И Костик обещал быть.

— Ага, всё-таки Костик. Не трагик. Любишь?

— Да.

— Он знает?

— Да.

— А Вита?

— Что Вита?

— Она любит?

— Думаю, да.

— А он?

— Что он?

— Знает?

— Не думаю.

— Иди на свой спектакль.

— Ухожу, ухожу. И, пожалуйста, Диночка, прихвати часы каминные.

— Какие часы?

— С танцовщицей.

— Заметила? Я дам объяснение. Всегда завидовала Неренцевым из-за танцовщицы. Она казалась мне верхом изящества и грации. В ломбарде тотчас узнала её. Решила непременно выкупить. Причём на свои собственные. Пусть постоит у меня чуточку. А потом обрадую Виту. Так можно, Мушечка?

— Можно. Обрадуй.

— Честно?

— Честно.

Вместе с Милицей на улицу выбралась и Турмалайка, упредив хозяйку про поход в потребиловку за керосином. Сборы у Дины в отсутствие подруги и лишних разговоров пошли быстрее и слаженнее. Дина даже напевала, собирая третье место. И ничуть не смущалась, скрыв от Мушки причину своего решения. Недавнее событие, каким она не делилась с подругами, укрепило в не важных прежде мыслях: бежать, бежать, теперь ставших важными и неотвязными. Произошедшее третьего дня, открыло ей, как утверждает Муханов, бесчувственной, забалованной, с хрустальными глазами змеи, Дине Талановой, глубоко запрятанное, не водившееся за ней, умение ощущать любовь. Прежде казалось, у неё нет такого органа, в отличие от окружающих, получивших его даром, при рождении.