Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 169 – Галина Калинкина

— Не купил?

— Ккупил. У уличного тторговца, в киоске старьёвщика. Без всяких ордеров. Букинисты удивительным образом нне задушены. А ббиблиотеки частные закрыты, ччастично изъяты.

— Да, по черенкованию и в моей не найти. Не помог бы. Как твой Уткин?

— Ггонял в Голутвин, к монахам за лавровым листом. Ззато избежал опроса.

— Анкетный лист? У нас тоже. Поголовно. И мне, видно, не отвертеться, доберутся и до подвала.

— А что тты ппереживаешь? Пиши «лояльно отношусь к советской власти». Я б сам ттак написал, да обошлось.

— Так залгаться можно и до коммуниста. Вот Павел предлагает.

— Ккоммивояжёр? В коммунисты? А ты ему?

— Сказал, как есть: не могу – я верующий, православный.

— А он?

— Говорит, на собрании скажи, мол, атеист, не убудет.

— А тты?

— Я не могу неверующим быть. Даже пять минут.

— А ему ззачем?

— Говорит, устал маклачить. Сможет из коммивояжёров перейти в инспектора, полномочия получить на охрану коллекции и архивов.

— Вверишь?

— Он производит впечатление культурного человека, интересующегося искусством, неглупого, делового. Но временами я его не могу разобрать Или даже так скажу: не чувствую. В глаза гляжу, а там нет ничего. Пустота.

— Дделовые, энергичные ттеперь призваны властью.

— Павел говорит, вступишь, многие вопросы разрешатся сами собой. И ордер на валенки получишь. На топливо. На бельё. И на обслуживание в продуктовой лавке.

— Дда, ддров раздобыть хорошо бы… Мы тоже не жируем. Отец от лазарета пполучает. А в Аптекарском не дают.

— А мне бы валенки. Размер, видишь ли, редкий – сорок шестой. Эти сносились почти. Эх, где новые достать?

— Ккалоши и вовсе – состояние нынче. Так, может, за валенками в ккомунисты?

— Как Липа наша говорит: к чёрту в пасть – как бы чёрту не пропасть!

— Бберегись, Лаврик. Анкеты в ЧеКа ссдают. Ррусская жизнь.

— Столько раз в четырнадцатом, в пятнадцатом у вас на «четвергах» об том говорили. Русская жизнь теперь за нас принялась, грызёт.

— Ззаконы пишут трусы. А про ккоммунистов лучше ппрямо не отвечай. Уклоняйся. Тяни время. Мне большевизм тоже социально ппротивен.

— Не социально, Котька. Абсолютистски и всецело противен. По сути.

— Шшаг у тебя широкий. Упрел я. Ты заметил, социализма ищут несовершеннейшие типы?

Телега впереди пропала из виду, дорога упёрлась в мост через «железку». Перешли рельсы. Свернули к пакгаузам, наискосок. Мимо проскрипела дрезина с двумя рабочими. У пакгаузов ни души, мазут давно выскребли, охранять нечего. За всю дорогу два встречных пешехода, смотрящих под ноги.

— Ммолчит Полиелейный?

— Молчит. И больно его молчание. А всё же смолчит, так уцелеет.

— Вот и ты, как колокол. Ммолчи пока.

— И страх есть, и боязнь есть, но и совесть жива-живёхонька. Ничего не кончилось, Коська.

— Ты всегда был сслишком честен.

— Не бывает слишком честных. А ты всегда слыл самым бесшабашным из нас. Как же теперь, осторожничаешь?

— Нне знаю. Нет, вру, знаю. Как тты думаешь, имеет ли пправо существовать любовь во времена революций, во времена горя?

— Ты полюбил?

— Полюбил.

— Она знает?

— Знает. А тты любишь?

— Люблю.

— Она знает?

— Нет.

— Ттебе проще. Вы одной веры. А моя нниконианка, к тому же артистка! Ккак считаешь, ппоговорить с о. Антонием?

— Непременно поговори. Хочешь, вместе сходим. И слушай, разве любовь выбирает времена? Не нам знать времена и сроки. Мы воображаем многие чудеса, но даже не дотягиваемся до настоящего Замысла. Жизнь преподносит что-то невероятно причудливее. Знаю одно, ничего не кончается. Всё на своих местах.