Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 171 – Галина Калинкина

— Ссколько?

— За удовольствие денег не беру. А вот Ваше имя, молодой человек, я не помню, и имя Вашего родителя не помню, но не смогу забыть его «Мозера» – я делал им репассаж. Надеюсь, папаша доволен механизмом.

— Верно, «Генрих Мозер и Ко». Часы, вероятно, ходят. Отец скончался. В Риге.

— Ваши слова подтверждают мою теорию бесконечности времени, часы могут пережить трёх носителей, не менее. Вот сколько разных часовых механизмов создано, а смысл один – показывать одно время. Суть во времени. Время вечно.

В доказательство слов хозяина заговорили его вещи. Одни часы отбивали пятиминутный репетир, другие – четвертной, специальный механизм привёл в действие цимбалы. Напольные за стеклом заколотили глухо, тревожным колоколом. Настенные над ними били в гонг. Трое людей замерли. Даже слышавшему ежедневно часовой бой в минуты переклички нескольких «живых» механизмов всё же приходит ощущение безвременья, космичности, небытия. Острее ощущение для не подготовленных, застигнутых врасплох, как сигнал внимания, сбора, аппель.

— Когда происходящее оскорбляет твой взгляд, порушены и совесть, и мораль, а достоинство стоит дешевле коровьего вымени, что остаётся часовых дел мастеру – часы, не так ли? Прислонил к уху и кроме тиканья не слышишь ничего. Тик-так, тик-так… Ничего не слышит часовщик?

Лев Семёнович понизил голос до шёпота.

— Он слышит, как кричит в лесу его девочка …Папа, папа! Помогите! Помогите! А никто не помог. Никто.

Из дальнего мрачного угла комнаты глухо ухнул филином гонг: ха-а-ха.

— Ну-с, молодые люди, прошу на выход. Время работает не на нас, мы – на время. Бесполезно пытаться обогнать его. Бесполезно. А лопата у вас дрянь, такой и в лесу тропы не прокопаешь… Черенок треснул.

Вышли черным ходом.

Не встретили никого из семьи водовоза. Костик незаметно оставил в комнате купюру. Заперли двери, обогнули дом и, проходя мимо крыльца, все трое: долговязый в ватнике, невысокий в «норфолке» и согбенный старичок в истёртом заячьем тулупчике, заговорившись, не обратили внимания на окно оставленной квартиры. Из окна им в спины пристально, до слёз, смотрел человек, пока троицу не поглотила полутьма проходной арки.

Трое давно ушли, а человек у окна всё плакал.

Оплакивал.

Себя ли? Ушедших? Время ли?..

Дина Таланова съезжала из «Дома беседующих змей».

В помощь по сборке вещей, а больше для сохранения решимости, пригласила к себе Мушку. На кухне разбирала утреннюю грязную посуду Турмалайка. Муханов ожидался, как обычно, к ночи. Дина намеренно выбрала для побега утренние часы. Она собиралась сперва укрыться у Милицы. Потом отыскать более надёжное место, так как расставание не предвиделось учтивым.

Мушка бродила по Дининой квартире, переходя из одной комнаты в другую, выглядывала в окна на головы беседующих змей с хрустальными, идеально чистыми в лучах замороженного солнца глазами, на «павильон Наполеона», на останки челюсти-оранжереи. Но больше её, конечно, занимало внутреннее убранство и как Диночка, их Дина, могла жить в таком мещанстве. Мушка осмотрела залу с камином и звериной шкурой на полу. Почему-то вид распластанной медведицы, именно медведицы, как предполагала Мушка, вызвал в ней чувство смущения, брезгливости, как случается смущаться перед чем-то чужим, интимным, случайно подсмотренным стыдным и не подлежащим выставлению на всеобщее обозрение. И Мушка аккуратно обходила «тело». Затем она перешла в спальню, не вызвавшую ровно никаких эмоций, как не тревожит помещение малообитаемое, нежилое. Будуар поразил гостью больше, здесь сразу ощущалось присутствие нервической и избалованной натуры – противоречивой и настроенческой. В ломбардном полумраке Дина могла рыдать над согбенной старушкой, сдающей крестик под залог, и тут же радоваться лиловой бархатной юбке или золотой цепочке, купленной по случаю, на какой только что висел тот самый «старушкин» крест.