Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 167 – Галина Калинкина

Лавр скрёб лопатой, поднимая огромные куски наста. Притягивали забитые крест-накрест окна «Воробьихи», заглядывал сюда ранней осенью по приезду. Кому Акулинина лавка помешала? Сейчас бы погрелись в чайной и набрали б кипятку. Мысль о кипятке привела к мысли о жестяной кружке на стильной цепочке, с какой часто теперь ходит Павел. Павлец крутился в бюро при отправке отряда, раздавал лопаты и скребки, считал построившихся, добродушно смеялся со всеми над Лавром, стоявшим в арьергарде, но высившимся над остальными, словно пожарная каланча над окрестностями Сокольников. А по пути в Богородское коммивояжер пропал, то ли отстал, то ли задержался, намереваясь нагнать. В рядах «снеговых бойцов» его так и не досчитались. Снежная пыль, разлетаясь на ветру, серебрилась и искрилась, завораживая. Лавр ушёл далеко вперед от остальных, в низину, ближе к чайной на повороте, почти у самой излучины реки. В минуты передышки, слыша за спиной подступающие голоса, глядел вперёд, на белёсый горизонт сливающегося зимнего белого леса с зимним бесцветным небом.

На взгорке залихватски горлопанили:

Снеговая прёт работа.

Сыпут в городе снега.

Заседать нам неохота.

Митинга да митинга!

Во благо – дать глазам отдохнуть, отвести взгляд в сторону от ежедневного серого, сирого, отвратительно-уродливого. Яуза угадывалась черным пунктиром в кустарнике. Край Лосиного острова уводил в другие времена, казавшиеся незыблемыми, более гуманные, не пахнущие мифотворчеством большевизма. Хотя, по сути, все времена пахнут населяющими их.

Вот Павел говорит, позиция не участвующего заведомо проигрышная. А быть проигравшим так ли уж плохо? Ведь как проигравший ты освобождаешься от многих навязанных вещей и бессмысленных героических поступков. Для бодрых, деловых людей ты что-то вроде болезного типа, неудачника, не тот, кого ждали и всегда ждут бодрые, деловые люди. Когда тебя определили в бесперспективные и малообещающие, когда заглазно назвали простаком и «голубою душой», ты неожиданно для себя получаешь большую свободу. Ты можешь сохранять свою сложность, не уравнивая со всеобщей обязательной упрощенностью. Ты незаметно, хотя бы внутри себя, раздвигаешь границы дозволенного и держишь протест. В мире насаждаемых запретов не положено не ходить на митинг, пусть ты и против митингов; не положено отказываться от трудовой повинности, хотя не видишь в ней смысла; не положено возмущаться хлебом с соломою и палками; не положено носить недостаточно счастливое переменами лицо; не положено само появление вольного и разумного человека. Павел рвётся в коммунисты, объясняя рвение даже не благами, а желанием смешаться, слиться с массой, не выпячиваться, не фрондировать. Отличие возбуждает зависть. Но есть ли тут причина для торговли правдой? На всю возню Лавра с подклейкой богослужебных книг, с реставрацией древних киотов, Павел морщится, как директор конгломерата на кустаря-одиночку: «Брось». В музее бардыгинскими пухлыми счетными и кассовыми книгами топят печи. А книги горят долго, если в них много страниц, если они промёрзли наскрозь. Страшно представить, что будет, когда в его подвал спустятся, за его книгами. Помимо сохранения коллекций приходится укрывать и то упоение, с каким несёт обязанности по выборке, описанию, каталогизации, защите редкостей.