Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 175 – Галина Калинкина

Дина безропотно ушла за Мухановым.

Потом лежала под ним, не шевелясь, представляя лицо мальчика-поэта. Муханов дрожал над ней в липком ледяном поту. Она не откликнулась. Уже окончательно не его. Он чувствовал холод. И больше не берёг её. Было больно, но застонать – обрадовать мучителя. И Дина терпела.

Когда, отвернувшись к стене, он, наконец, заснул, вздрагивая руками, она села на краю их ложа в спальне, обернулась через плечо. Поцеловать или плюнуть? Перегрызть сонную артерию? В голову пришла одна великолепная мысль. Метнулась в будуар босиком в три прыжка, как хищный зверёк, полный желания мести. Но в ридикуле её маленького пистолетика, её игрушечки не было. Турмалайка – дрянь!

Уселась на оттоманке и, уставившись на мёртвый зрачок луны в черном квадрате окна, зашептала стихи:

Спи. Прощай. Пришел конец.

За тобой пришел гонец.

Он пришел последний час.

Господи помилуй нас.

Господи помилуй нас.

Господи помилуй нас.

Вот и четвертый кофр собран, к нему приставлен раздутый саквояж. «Посидим на дорожку». Выложила из саквояжа обратно на трюмо рулон кружев – передумала, не возьмёт. Эти старинные кружева, вынутые из сейфа вдовы-генеральши, выкупленные Диной из ломбарда, вчера казавшиеся достоянием, находкой в городе, где пропала всякая ткань, даже самая грошовая, сегодня не занимали её и даже, напротив, вызывали брезгливость. Кружева генеральши превратились в порог преткновения, прежде не замечаемый Диной, теперь непреодолимый. Но вот нашла в себе силы и с облегчением избавилась от кружев. Осталось одеться и сходить за санями, наверняка найдётся возчик, с утра можно встретить оказию. И едва взялась в прихожей за шубку, как дверь в квартиру отворил Муханов, а следом за ним прошмыгнула Турмалайка с пустым бидончиком, сегодня ей, как будто бы, не свезло – не удалось разжиться керосином. Муханов заглянул в кофры, из одного вытащил часы-танцовщицу, поставил обратно на камин в зале. Вернулся в будуар, где присела «на дорожку» Дина.

— Сегодня ночью в проруби на Яузе милицейскими обнаружено тело молодого мужчины. Пальто и жёлтый шарф на льду… а шапка…

Дальше Дина не слышала.

Как сидела, так и уснула. А на самом деле рухнула с оттоманки на пол.

Возле рынка комсомольцы сожгли чучело Масленицы.

Теперь каждый выходящий с базара натыкался глазами на черный крест остова посреди площади, как на освободившуюся от груза виселицу. Кострище давно погасло, гулянье затихло, торговля шла к концу, а вокруг пепелища всё кружил в дозоре милицейский патруль на лошадях, словно опасаясь Воскрешения чучела. Пахло гарью да жжёной соломой. Слева от входа на бойкой тропинке стояли два крестьянина в зипунах, толстый и тонкий, то и дело уступающие дорогу пешеходам. Тропинок в сугробах протоптано всего две: на базар и с базара, а на площадку к виселице выходить страшновато, не ровен час, попадёшь под копыта милицейских кентавров.

— В таком азюхе не узнал тебя.

— И сам не признал бы себя в сермяжнике.

— Как живёшь?

— Вручную.

— Знакомо. Упустил?

— Стерва.

— То же дерьмо.

— В семье чего стряслось?

— Какое… Не спал три ночи. В бане две недели не мылся.

— Везут?

— Подвозят. Своих даже.

— Своих?!

— Мы должны выковать чистого государственного человека.

— Новенькое. Давно в конторе не был.