Книга Ртуть и золото, страница 115 – Елена Ермолович

Бедняга князь прижимал к глазам платок уже от смеха, но позволил супруге себя увлечь – как и всегда, как покорная игрушка. Хозяин дома устремился было за ними, но Бюрен придержал его за край золотого наряда:

— Не стоит, Рене, пусть идут, раз такие дуры… Послушаем дальше – твою приму и мою Флору.

Лупе, впрочем, не показался обидным такой дуэт – она пела и улыбалась, и улыбка звучала в голосе ее, как в утреннем небе трепещет розовый краешек рассвета. Ария кончилась, и певица присела, и поцеловала собаку с длинную морду – слушатели аплодировали им обеим. Потом Лупа отступила за спины оркестра, и вышел вперед уже Прошка-Аницет, с подбитым глазом, кое-как замазанным белилами.

Яков следил сверху, что станет делать певица. Лупа золотистой тенью проскользнула позади музыкантов, прошла торопливо под куртуазным благовещением и осторожно – живот ей мешал – взошла по ступеням. Яков свесился с галереи, смотрел – куда же дальше? Лупа медленно брела мимо ряда одинаковых дверей, цепляя ручки их пышным платьем – видно было, что нехорошо ей, ноги еле держат. Вот вздрогнула, завидев кого-то в том конце коридора, толкнула наугад первую же попавшуюся дверь – и почти упала в дверной проем. «Худо стало, – догадался Ван Геделе. – Надо глянуть – как бы не родила прежде срока».

Аницет перед гостями заливался, как певчая птица. Собака пока молчала – но это Бюрен пальцами держал ей морду, не позволяя завыть. Яков вышел из-за портьеры, огляделся – все слуги стояли внизу, кругом возле гостей. Доктор прошел за спинами скрипачей, сбежал по лесенке вниз и по коридору – к той двери, в которую входила певица, он запомнил, в какую.

То была графская спальня – зеркало, цацки, неприбранная постель, – и Лупы в ней не было видно. Яков заглянул за ширму – но и там стояли лишь горшок и таз, стыдливо прикрытые плетеными крышками. И за балдахином не было никого, и под одеялом – доктор даже проверил. Зато на туалетном столике царило роскошество…

Левенвольд к приходу гостей надел на себя, конечно, «все лучшее сразу», но кое-что и оставил. Бриллиантовые серьги, длинные, в его вкусе, и много-много сверкающих шпилек, и перстни – и с камнями, и с камеями… «Колечко заметно будет, а шпильки – кто их считает», – решил Яков и парочку шпилек приколол на рукав – с изнанки.

— Ты неумелый чемберлен, совсем дилетант, – послышалось от самой двери. Скрипачи играли, и голосил Аницет, и подвывала ему Флора – но французская серебристая речь слышна была совсем рядом, почти на пороге. Этот картавый серебряный шарик во рту… – Ты давеча уронил тарелку, у тебя кривые руки…

«При чем здесь щипцы? – подумал было Яков, но тут же понял, что речь не об акушерском инструменте, а об камергере: – Чемберлен – это камергер, chambellan…» Бюрен был обер-камергер нынешний, а Левенвольд когда-то служил камергером – у покойной матушки Екатерины.

— Поверь, Рене, счастье чемберлена не в тарелках, – возразил от двери другой голос, несомненно, фон Бюрена – этот лающий его, то ли немецкий, то ли французский.

— Так ты ничего и не можешь – ни переменить тарелку, ни переодеть персону, – Левенвольд отвечал ему, то ли насмешливо, то ли злясь.

— Переодеть тебя, Рене, – по всем правилам? – предложил Бюрен, тоже сердито.

«Все ясно. Сейчас они тут начнут друг друга переодевать», – мрачно подумал Яков, цапнул со столика еще пару шпилек и шагнул за портьеру. И за портьерой – влетел с размаху в мягкое, и теплое, и пахнущее мандариновым раем – певица Лупа сидела на подоконнике, подобрав ноги.