Онлайн книга «Ртуть и золото»
|
— Тс-с, – она притянула доктора к себе и прижала пальчик к его губам, – молчи! Яков спрятал шпильки и замер в ее объятиях – и, черт возьми, это было весьма приятно… Хлопнула дверь, щелкнула задвижка – значит, они вошли и заперлись. «Фу!» – подумал Ван Геделе и глянул в щелочку между портьерами, ожидая узреть невероятный разврат. И ничего такого не увидел – двое стояли друг напротив друга, и смотрели – как смотрятся в зеркало, и смеялись. Темный фон Бюрен – сыгранный злодей из комедии дель арте – протянул руку и осторожно так качнул сережку в ухе золотого своего визави: — Рене, фреттхен мой… Так и пишутся романы – великие войны, вселенские потопы, крестовые походы, коронации, перемены власти – и все для того лишь, чтобы двое встретились… — Но не такие же двое! – расхохотался Левенвольд, поймал его руку и прижал к губам. – Все, испачкал тебя своей помадой. Впрочем, роман написан, пьеса сыграна – двое встретились наконец-то, посреди коронаций и потопов, и разошлись, каждый по своей дороге, и один смотрит на другого – и не узнает, и уже не видит. Лупа тоже приникла к портьере, к дырочке, прожженной свечою в малиновом бархате, – и смотрела, внимательно и с отчаянием – на своего графа. Губы ее дрожали, и что-то, наверное, рушилось у нее внутри. Яков поглядел на нее, печальную свою волчицу: «А ведь прав камергер – для того и разбойники, и тати, и черные мадонны, и охоты, и остроги – чтобы двое однажды встретились. И – не узнали друг друга…» — Ты смотришь на меня – и не видишь, – жалобно повторил Левенвольд. Все было ему не так, и даже в самом слепящем его счастье – все было мало, хотелось большего. Бог знает чего… Бюрен шагнул к нему, взял его лицо в ладони, и пальцы совсем черными показались на белой пудреной коже: — Да все я вижу… Каждый твой шаг, и взгляд, и вот такой жест, – он смешно показал, передразнив изломанную пластику Левенвольда. – Ты послов представляешь, так все глядят на послов, а я – на тебя. И без того ведь в политике я – дурак дураком… Два чемберлена, бывший и настоящий, стояли, просто обнявшись и не сводя глаз один с другого. Большего им и нельзя было – день, концерт, Остерман внизу, полный дом слуг, да и шпионов… Но эта минута была благосклонно отпущена им – хотя бы задержать друг друга в объятиях. Всего лишь… Яков и пожалел их, и позавидовал – все ведь могут, кроме того, чего единственного – хотят. Соломенные псы, золотые чемберлены их величеств… — Вы еще поцелуйтесь, оба-два, – зло прошипела Лупа, и Яков повернулся к ней, хотел прижать палец к ее губам – молчи! – но вместо этого сам ее поцеловал. Ему давно хотелось – и чужая, столь же невозможная и нелепая история – вдохновила. Лупа ответила ему, со зла прикусывая губы его острыми зубками, и обвила его шею руками, и Ван Геделе почти задохнулся в своем райском саду. Ну и что, что она чужая, и больше, может, и не увидеться им – эта минуточка есть у них, и ладно. Так целовал он свою волчицу, незадавшуюся приму небывалого театра, и она отвечала ему – сердито и страстно. — Что это, доктор? – влажное пятно расплылось темной медузой – по золотому подолу. И Яков, увы, сразу же понял, что это – недаром был он первый на Москве акушер: — Это воды… Воды у тебя отошли… Ивашка Трисмегист возвращался от прежней своей хозяйки, старой царицы Авдотьи. |