Книга Ртуть и золото, страница 114 – Елена Ермолович

— Праздник намечается? – сразу догадался Ван Геделе.

— О, да! Придут гости, и будет дан концерт, – с готовностью подтвердил разряженный Кейтель. – И певица пропоет наконец-то ту арию, что была так печально прервана. То будет символ прощения и примирения.

— И ее величество пожалует в гости? – не поверил Яков.

— О, нет! Ее величество болеют, но пожалуют господин фон Бюрен, граф Вартенберг, и господа Лопухины, и граф Остерман…

— Довольно перечислять, Кейтель, – мне все равно их не видать.

— Отчего же? Полагаю, вы достаточно поправились и сможете наблюдать за концертом с галереи. Там есть такая портьера, и из-за нее можно…

— То есть вы приглашаете меня, Кейтель?

— И не только я, – дворецкий неожиданно игриво подмигнул, и Яков поразился, как уживаются в нем надменность и внезапное, как искра, лукавство. – У вас есть добрый друг, желающий вас развлечь – после долгой, тяжелой болезни и вынужденного заточения.

— Хотите сказать, мое сидение за портьерой высочайше одобрено? – уточнил Яков и получил ответ:

— Именно так.

Яков не стал наблюдать, как ужинают высокие гости – это было бы унизительно. С первого этажа раздавался то и дело собачий лай, и доктор решил: значит, кто-то из гостей привел с собой собачку, чтобы похвастаться. И, конечно же, можно не угадывать – кто.

Когда с галерей заиграли скрипки и снизу послышалось, что настраиваются инструменты, Яков все-таки вышел за портьеру и посмотрел вниз: ему захотелось увидеть, как будет петь Лупа.

Оркестр выстроился полукругом, флейтисты и эти, что с огромными скрипками – Яков не знал, как они называются. Лупа, в шелковом платье, широком, как солнце, и такого же цвета, только готовилась петь. В волосах ее вплетены были чайные розы, отлично видные Якову сверху. Гости сидели рядком на стульях, и Ван Геделе с высоты мог рассмотреть, как прошиты их парики – у кого они были. Лопухины – оба в лососинном, в кружевах цвета внутренности морских раковин, утонченные и накрашенные, с лицами грешных ангелов. Остерман – серебро, и возле него золото – Левенвольд. И в центре, гость главный и почетный – зловеще-сиреневый фон Бюрен, в собственных черно-стальных кудрях, матово-смуглый, с той самой собакой у ног. Рыжая борзая на длинном витом поводке вяло порыкивала – охраняла! – и подозрительно косилась на серебристого Остермана, с явной готовностью – тяпнуть.

Скрипки попиликали и затихли, вступила флейта, и за нею – мягкой волной полился голос певицы. И музыканты последовали за голосом, в райские кущи, по одному вступая на этот путь – сперва флейты, а потом и те, что как огромные скрипки. Ах да, виола да гамбо…

Лупа взяла самую высокую, леденяще-звонкую ноту – и порочный херувим Лопухин прижал к накрашенному глазу платок, а собака – вскочила разом на четыре ноги, в охотничью стойку.

— Флора, фу! – Бюрен дернул поводок, но было поздно. Собака завыла, вплетая свой голос – в арию, в рыдание флейт, прибавляя себя – к путешествию в райский сад. Вой не заглушал пение совсем, скорее – добавлял новые ноты. Это была неожиданная поддержка.

Левенвольд закрыл лицо ладонями, пряча улыбку, Бюрен и Остерман, переглядываясь, хохотали – наконец-то эти вечные соперники в политике нашли общую звезду – на музыкальном небосклоне.

— Это нарочно! – Нати Лопухина вскочила, топнула ножкой, схватила мужа чуть ли не за шиворот и потянула на выход. – Над нами смеются! Это дурная шутка, пойдемте, друг мой, – из дома, где не помнят о приличиях…