Книга Ртуть и золото, страница 112 – Елена Ермолович

— Я хотел бы вернуться к себе, вернее, в дом моего дяди, – сказал Яков со всей возможной решительностью, садясь на постели.

— Вот еще, – вдруг фыркнул Кейтель, как лошадь, и Яков с удивлением увидел, что он может быть и сердитым, и забавным, и лет ему куда меньше, чем кажется на первый взгляд. – Лежите и не высовывайтесь. Дядюшка, коли будет на то нужда, приедет к вам сам. Его сиятельство нипочем вас не отпустит – он столько дней провел у вашего изголовья и так тревожился о вашей судьбе, а вы хотите сбежать, отнять у него игрушку из рук.

— Что-то я не припомню, чтобы он тут сидел, – усомнился Яков. – Дядю помню, и девицу рыжую помню, как она меня умывала.

— Была девка рыжая, певица, та, что брюхата ходит, – припомнил Кейтель. – Вызывалась сидеть, от безделья, видать. Но и его сиятельству вы небезразличны, может, он и не сидел возле вас, но, несомненно, принимал в вас участие.

«Значит, не померещилась мне Лупа», – подумал Яков. Отчего-то ему очень хотелось увидеть ее еще раз. То, что Лупа сама вызвалась ухаживать за ним, вызывало у доктора волнующие мурашки – впрочем, привычные для тех, кого покидает жар.

Из оранжереи прибыл посланник с корзиной персиков – презентом для выздоравливающего, от смотрителя оранжереи виконта де Тремуя. Кейтель тут же конфисковал всю корзину на хозяйский стол, в качестве контрибуции, оставив выздоравливающему единственный персик, и тот с подгнившим бочком.

Сам хозяин, прекрасный Левенвольд, единственный раз появился в дверях комнаты Ван Геделе, замер на пороге, словно золотая статуэтка:

— Я рад, что ты идешь на поправку, коко.

— Я надеялся, что ваше сиятельство изволили запомнить мое имя, – мягко напомнил ему доктор, но услышал в ответ:

— Лучше ветер в голове, чем ненужный мусор. Скоро тебе предстоит снимать мои швы – ты же справишься, коко?

— Несомненно, ваше сиятельство, – отвечал Яков, уже вдогонку исчезающему дивному видению, тающему в воздухе облаку золотистой пыли. Каблуки простучали, процокали по антресольным половицам, по деревянным ступеням – и звонкий олений перестук затерялся где-то внизу, в галереях графских комнат. Все эти дни Яков старался не думать – ни о нем, ни о ныне покойной Мавре Зайцевой. Отчего-то эти двое переплелись для него в одно болезненное, горестное воспоминание – о том, что непонятно, страшно. О том, что свершается неотвратимо, беспощадно, и чему – ну никак не помешать.

Яков справился – по одному срезал узелки ненужных более швов с двух темных, перламутром отливающих шрамов. И опий уже не понадобился.

— Не стоит того, – отказался Левенвольд и вытерпел все докторские манипуляции молча, лишь прикусив губу. Яков вернул ему на плечи тяжелый золотой шлафрок – с темными полосами на подкладке, которые так никто и не додумался отстирать, – и бесстрашный птимэтр зябко завернулся в скользкий атлас:

— Жалеешь? Не нужно… – Он сел в кресло и указал доктору на кресло рядом. – У меня разговор к тебе. Нет, не коко – все-таки Яси Ван Геделе.

— Я весь внимание, ваше сиятельство.

Было утро, и обер-гофмаршал не был еще ни причесан, ни накрашен, ни даже как следует выбрит – растрепанные волосы вились по плечам, сонные глаза чуть припухли, и сейчас он казался забавным шаржем на старшего брата, полковника Левенвольда. Они все-таки были очень похожи, два брата – и, возможно, именно это сходство и прятал под краской младший.