Книга Ртуть и золото, страница 110 – Елена Ермолович

— А вы с ним даже похожи! – Десэ перевел взгляд с Якова на симпатягу-попа. – Изафетка, этот паренек сегодня – это ты. Дай ему поповское платье, и я отведу его на исповедь к осужденной. – Десэ смешно говорил, выделяя вторую гласную в слове «осужденная», но в тюрьме ведь только так и говорят. Антр ну в тюрьме, и больше нигде…

— А как же я, Смертушка? – притворно сокрушился попик. – Грех ведь сам на душу возьму, если грешницу без утешения оставлю.

— Не грусти, Изафетка, – Десэ снял с пояса табакерку, раскрыл перед попиком, – вот, белый табачок, как ты любишь. Нюхни, успокойся.

Попик взял ловкими пальцами щепотку табака, закинул в ноздрю:

— Ах, волшебник! Ах, греховодник! – и тут же сладко расчихался и закатил глазки. – Знаешь, чем порадовать! Такие сны дивные после табака твоего снятся…

Якову табака не предложили, и доктор как-то сразу догадался почему. В движениях Изафетки появились небывалая плавность и легкость – он словно способен стал завязываться в узлы. Он даже приобнял пастора на радостях, но тот отстранился:

— Рясу неси, покуда ноги держат. Табак весь тебе оставлю – наслаждайся, но знай меру.

Изафет ушел, танцуя и виясь от переизбытка чувств, и вскоре вернулся с рясой. Яков надел рясу через голову, поверх собственной одежды.

— Коротковата, – Десэ критически прищурился и поддернул подол вниз. – Оттого, что Изафетка маломерок. Ничего, на раз прокатит. Пойдем к подружке твоей, исповедник.

Яков следовал за Десэ по тюремным коридорам и отчаянно трепетал – под взглядами караульных. Но пастор был столь в себе уверен и двигался вперед с таким пробивным апломбом, что уверенность его невольно передалась и Ван Геделе.

— Исповедник. Поп то бишь, – представил Десэ своего спутника караульному, скучавшему перед камерой восемь. – Как ужин последний – съела, не подавилась?

— Морду воротит, – буркнул караульный. – Лежит, будто дохлая.

— Вот-вот встанет как миленькая, – пообещал ему Десэ. – Слово божье, сам знаешь, чудеса творит. Открывай давай.

Караульный отомкнул замок – ведьма лежала на нарах, как будто и не шевелилась с тех пор, как Яков ушел отсюда. Она не подняла головы, не открыла глаз, когда они вошли.

Десэ прикрыл дверь, встал так, чтоб спиной загородить дверной глазок:

— Ну, поп самозваный, давай – с богом!

Яков приблизился, присел на корточки, взял ведьмину руку и, волнуясь, надел амулет на высохшее, желтое запястье:

— Вроде бы левая рука должна быть, та, где сердце – если я верно помню…

— Все верно, милый, – ведьма раскрыла глаза и резко села на своем ложе. И у Якова опять всплыло в памяти – про восставших вампиров, про то, как вчерашний труп способен преобразиться в прекрасное, бесконечно притягательное создание. Сейчас под ее взглядом можно было раствориться, растаять – столь магнетически засияли ее глаза.

— Здорово! – оценил и Десэ ведьмино преображение. Он отошел от двери, присмотрелся: – Ну, красиво, да. Превращение впечатляет. Но ведь это всего лишь поэзия. Дальше-то что?

— Она умрет и станет свободна, – Яков услышал эти слова в своей голове и тут же проговорил их вслух. – И бессмертна. Если я позову – она придет спасти меня, как я спас сегодня ее. Только мне нужно знать ее имя.

— Это как раз проще простого, – Десэ задумался, вспоминая, – Марфа, нет, Мавра Зайцева – по судейским протоколам. Так это все, спектакль кончен, приятель?