Книга Ртуть и золото, страница 107 – Елена Ермолович

Яков отошел к подзеркальному столику и принялся собирать инструменты обратно в саквояж. Шкатулки перед зеркалом как будто приглашали – заглянуть и поживиться, чем бог послал. И бриллиантовые шпильки в локонах парика – приглашали. Яков сложил инструменты, убрал тряпицу – среди шкатулок лежал одинокий медальон, и доктор взял его, и раскрыл. Бриллиантов – как на Большой государственной печати. Внутри был портрет, миниатюра – ландрат и полковник Карл Густав фон Левенвольде, на фоне языков пламени. И Яков подумал: там, в языках пламени, ему как раз самое место.

— Ты ведь закончил, доктор? – Десэ вошел неслышно и стоял за его спиной. Он взял из рук доктора медальон, с треском захлопнул: – С-скотина! – и повернулся к Якову: – Пойдем, устрою тебя на антресолях – побудешь у нас, пока дело твое не утрясется. Он, – и Десэ кивнул на спящего Левенвольда, – вытащит и тебя, и Гросса из его цугундера, только дай ему время. Бюрен ест у него с руки…

— Я видел, как он это делает, – согласно кивнул Яков, и Десэ издевательски хохотнул.

Трисмегист так и отдал ему гри-гри, вместе с кувшином и запечной пылью.

— Ученый ты человек, а веришь в ведьмины штуки, – сказал он доктору, позабыв, видать, про подземное правило – не судить и не спрашивать.

— Я не очень-то верю, – оправдался Яков. – Это мечта, несбыточная греза, как у вашего Виконта, – доктор передал Ивану обещанную изумрудную сережку, и тот по острожной привычке быстро спрятал ее во рту. Яков даже брови поднял – сережка была большая, а щеки у Трисмегиста – не то чтобы очень.

— Виконт знает, у кого ты теперь живешь, – Иван заговорил как обычно, и посторонняя вещь во рту ничуть ему не мешала. – Так что жди.

— Вот странный человек, – промолвил Яков, которому никакие подземные правила были не указ – он смел и спрашивать, и судить. – Тоже ведь господин ученый, знает про религии и по-китайски пишет. А уверовал в свой золотой клифт – как дворяне московские в твою черную муттер.

— Вера душу согревает, – Иван смиренно сложил руки поверх черной рясы. – Ты веруешь в ведьмин браслет, Виконт – в шкурку от хорька золотого, а дворяне – в черную маму.

А во что он верит сам, Иван не сказал.

Яков простился с Трисмегистом, вышел с задворок дрыкинского дома. Позади дома, на узкой улочке, там, где обычно прятались кареты поклонявшихся черной муттер господ, стоял теперь бедный возок с темной кожаной крышей. В немудрящем возке дожидался доктора господин Десэ, пастор-прозектор.

— Я вижу, у тебя успех, – кивнул он на кувшин. – Залезай же и едем. Мне до смерти не терпится увидеть – как это будет у тебя, и будет ли.

«До смерти» забавно звучало – из уст Смерти. Возок покатил по узкой улочке, цепляя кусты шиповника. Первый петух проорал во дворах, и бледная заря неторопливо окрашивала край небесного свода в тревожные цвета – то ли розовые, то ли лиловые, словно камень в перстне Левенвольдов.

Карета долетела до Смоленска – кажется, на его собственном страхе. Дешевый возок, совсем простой, без рессор, так скакал на ухабах, что Ла Брюс давно отбил себе зад и уже сорок верст ехал в карете на боку, задрав ноги на кожаную стену. Пикантная поза, принцесса…

Ла Брюс представил, как уже мчится, вот так же, на неудобных подушках, навстречу ему, на его московское место – свежая игрушка, новьо гофмаршала, молодой Арайя. Возможно, они даже разминутся на какой-то из станций – и смогут раскланяться. Старая кукла наскучила, ее заменяют новой, а когда-нибудь заменят и самого кукловода, такова уж игра.