Онлайн книга «Ртуть и золото»
|
— Это обезболивающее, извольте выпить все и лечь. Я сейчас буду готов. Тот взял бутыль и, морщась, сделал пару глотков: — Ты жалеешь меня, Яси. Я думал, ты примешься шить – сейчас. — Для чего это вам? Вашему сиятельству нравится страдать? – Яков сдвинул шкатулки с туалетного столика и принялся раскладывать инструменты на белой тряпице. – Мне нужна еще теплая вода. — За ширмой – сколько пожелаешь, – пациент поставил пустую бутылку из-под опия на пол и улегся на постели, легкомысленно болтая ногами. Он снял свой шлафрок, остался в золотых кюлотах и шелковых чулках, Яков еще подумал: вот первый человек, у которого на чулках чистые пятки. — Я не люблю страдать, но кое-кто, кто крепко держит меня в руках – любит такое, зло ради зла, – продолжил Левенвольд, и голос его уже чуть плыл, и язык заплетался. – Он любит, а мне приходится любить – его. Я не утомил тебя болтовней, Яси Ван Геделе? — Напротив, я жду, когда подействует опий. – Яков протер инструменты, приготовил шелк. – Пожалуйста, говорите, и что-нибудь длинное. Ван Геделе взял воду, присел на край постели и принялся промывать глубокие разрезы, и в самом деле словно вспоротые когтями. — Больно, но прежде было – больнее, – оценил пациент, зарывшись в перекрещенные запястья. – Послушай, вот из моего ученического курса, бабушка велела мне вызубрить, но я запомнил только окончание: And, to be sure that is not false I swear, A thousand groans but thinking on thy face One on another’s neck do witness bear Thy black is fairest in my judgment’s place. In nothing art thou black save in thy deeds, And thence this slander as I think proceeds. — Шекспир, сонет к Темной Леди, – тут же узнал Яков эти «стоны друг у друга на шее». Его де Лион любил этот сонет – и читал его всем встречным хорошеньким брюнеткам. — Я никогда толком не знал смысла, просто заучил на слух, словно арию, – тихо-тихо признался Левенвольд, он уже почти засыпал, опий брал свое. – О чем это, Яси? – И, подтверждая нелживость моих клятв, тысяча стонов, стоит мне вызвать в памяти твое лицо, один за другим – буквально один у другого на шее, они свидетели. – Твой мрак светлее всего – как я смею судить. Твой мрак не в тебе самой, лишь в том, каковы твои дела, Потому, полагаю, и ползут все злые слухи о тебе, — последние строки Яков читал уже спящему. Он отставил кувшин с водой, промокнул раны и принялся за изящное рукоделие длинной кривой иглой и шелковой нитью. «Как пойдет он завтра – с этим на спине, во дворец, еще и с кафтаном на плечах, весом в хороший рыцарский доспех, – рассуждал про себя доктор, накладывая швы и завязывая узелки. – И как с этими ранами принимал он мэтрессу? Хрупкий птиметр, боящийся крови… Поистине, мне еще предстоит научиться понимать в человеческой природе». Ван Геделе завязал последний узел и взглянул на свою работу, прежде чем класть повязку. Вереница аккуратных узелков, как заячьи ушки – вдоль узкой спины. Какая же тонкая у него талия – возможно, именно те самые двадцать два дюйма, о которых мечтает Петер. «Когда такая талия и такие глаза…» – вспомнил Ван Геделе отчаянную реплику великолепного ландрата. Так вот чья это была талия… Свет падал на матово-белую кожу – сверху и сбоку, – и прежние, старые шрамы, давно зажившие, проступили на перламутровой спине, как муар, как водяные знаки. Яков наложил повязки, и те спрятали под собою следы когтей химеры. Тело лежало в его руках – уже совсем кукла, неподвижное, покорное, и доктор обложил спящего пациента подушками, чтобы не потревожить швы, и невольно провел рукой по черным волосам – по волнам и колечкам, змеившимся на белых подушках. Правда, жаль его – прав был Десэ, и ничего ведь с этим не поделаешь. |