Книга Ртуть и золото, страница 105 – Елена Ермолович

— К чему это было? Балкша? Или ты, как спартанец, позволяешь лисенку терзать свои внутренности?

Яков оглядел полутемную спальню – пустую, как ему показалось. К кому обращался пастор – кресло перед зеркалом было пусто, и в сказочной смятой постели не было никого?

— Вот тебе лекарь, оставляю – развлекайтесь. А я более не стану, – Десэ подтолкнул Якова еще вперед и вышел, яростно хлопнув дверью.

Яков подумал было, что пастор говорил, обращаясь к пышному парику на болване у зеркала – тот был как снятая с плеч голова. Странно было наблюдать все эти кудри, и локоны, и драгоценные шпильки отдельно от их изящного хозяина – а очень похоже выглядят и отрубленные головы на столбах на месте казни – Яков за свою жизнь довольно их видел.

— Проходи же, Яси Ван Геделе, – он появился из-за ширмы, той, за которой ночной горшок и таз для умывания, и он все еще стирал с лица полотенцем то ли краску, то ли капли воды. – Дурной тон смывать грим водой, но иногда – уже сил нет…

Яков смотрел на него и готов был верить во что угодно – в доппельгангеров, в эльфийских подменышей… И вампиры тоже, когда их чары слабеют, делаются, в общем, довольно неприглядны… Без золота, и пудры, и кудрей, и стрелок он был другой человек, самый обычный. Очень бледный – до пепла – с прозрачной кожей, бескровными злыми губами, и словно тушью прорисованными на серой бумаге бровями, трагически поднятыми, и глазами, ночными, пропащими, акварельно-заплаканными. Черные волосы гладко зализаны были назад, и лишь за ушами начинались – волны, колечки… Пепельно-белый и угольно, сгоревше-черный – вот каким он был без краски, младший Левенвольд. И золотой шлафрок, тяжелый, атласный, прежних его цветов, лишь подчеркивал превращение, из райской птицы – в черную моль.

— Куда же мне проходить? – спросил Яков.

— Да хоть сюда, – Левенвольд присел на край постели и приглашающе хлопнул по простыне узкой ладонью. Постель была такая, словно выдержала сто великих битв, вся перевернутая и, кажется, даже влажная еще кое-где после бурной ночи. Яков так посмотрел на это грешное ложе, что пациент его немедленно прибавил:

— Я не стану с тобой спать. Только нужно же нам место – для нашего изящного рукоделия. Впрочем, боишься – смотри оттуда. Что скажешь?

Он встал, опершись коленом о край кровати, змеино вывернулся из шуршащего шлафрока – и Яков увидел на белой шелковой подкладке множество темных полос высохшей крови. И несколько – алых, свежих.

— Что скажешь? – повторил сиятельный пациент.

Ван Геделе с любопытством и ужасом смотрел на узкую, с очень тонкой талией, спину – казалось, графа пыталась унести в своих когтях гарпия, но так и не сумела поднять. В конкурсе с Анри Мордашовым и казачком-арапом этот пациент претендовал бы на заслуженный кубок. Яков сделал шаг, чтобы взглянуть поближе – но трогать это было никак нельзя, без анестезии.

— Это не кнут, это разрезано, – прошептал он почти про себя. – Бог мой, как? Дикий зверь?

Ночная охота, животное, с которым пришлось бороться? Или иначе – что?

— Когти химеры, – тонко улыбнулись бесцветные губы. – Ночь коротка, Яси Ван Геделе. Ты починишь все – до утра? Мне нужно еще поспать, завтра предстоит поединок с инквизицией, и мне понадобятся все мои силы.

Яков раскрыл саквояж, вынул бутыль с опием и подал Левенвольду: