Книга Мой кавказский друг мужа, страница 63 – Юлианна Шиллер

— Босс, я...

— Кто командовал группой?

— Семёнов.

— Семёнов больше не работает на нас. И передай остальным: если через сорок восемь часов Воронов не будет лежать у моих ног, они все пойдут за ним.

Максим бледнеет, но покорно склоняет голову. Он знает, что я не шучу и на что я способен.

— Выполняю.

Он уходит, и я снова остаюсь один у стеклянной стены. Внутри Леонид склоняется над Никой, что-то говорит медсестре, та в ответ наклоняет голову и бежит к шкафу с препаратами.

Время тянется. Минуты превращаются в вечность, хотя на самом деле прошло, наверное, не больше двадцати минут, когда дверь реанимации открывается и Леонид выходит ко мне.

Его лицо ничего не выражает — профессиональная маска, которую я видел сотни раз. Но глаза... говорят больше, чем хотелось бы.

— Что? — хриплю, будто не пил воду неделю.

— Стабилизировали, — Леонид снимает перчатки, и я замечаю, что его руки слегка дрожат. — Но ситуация серьёзная, Руслан. Очень серьёзная.

— Говори прямо.

Он вздыхает, проводит ладонью по лицу.

— Препарат вызвал острую аллергическую реакцию. Её организм отреагировал... не штатно. Тот, кто это сделал, скорее всего, не хотел её убить. Стандартная доза для усыпления, но что-то пошло не так.

Не хотел убить.

Воронов хотел её усыпить, забрать с собой, использовать как козырь. Но что-то пошло не так, и он... просто бросил её. Оставил умирать в этой комнате, как сломанную игрушку.

— Она выживет?

Леонид молчит слишком долго. Слишком чертовски долго.

— Руслан... она впала в кому.

Мир вокруг меня останавливается. Звуки исчезают, стены сжимаются, и я чувствую, как пол уходит из-под ног.

— Что?

— Кома. Первой степени пока, — качает головой. — Мы делаем всё возможное. Детоксикация, поддержка жизненных функций, но нужно время. И честно? Я не могу дать никаких гарантий.

— Ты врач, — рычу, хватая его за отворот халата. — Ты должен...

— Я врач, а не бог, — спокойно отстраняет мою руку, и в его голосе слышна только усталость. — Её мозг пытается защитить себя, отключив всё лишнее. Иногда люди выходят из этого состояния через неделю. Иногда... не выходят никогда.

Отступаю на шаг, другой. Спина упирается в стену, и я сползаю по ней, не заботясь о том, как это выглядит. Опускаюсь прямо на холодный больничный пол, обхватываю голову руками.

Кома.

Она лежит там, за стеклом, подключённая к десятку приборов, и её сознание... где-то далеко, в месте, куда я не могу за ней последовать.

— Можно к ней? — спрашиваю, не поднимая головы.

— Через час, когда стабилизируем показатели.

Леонид уходит, и я слышу, как его шаги стихают в коридоре.

Час.

Снова поднимаю взгляд на стеклянную стену. Ника лежит неподвижно, грудь едва заметно поднимается и опускается в такт аппарату искусственной вентиляции. Провода и трубки опутывают её тело, как паутина, и она кажется такой маленькой, такой хрупкой среди всей этой мешанины из проводов и приборов.

В воздухе разлито удушающее сочетание хлорки и лекарств, безжалостно вытеснившее тонкий, едва уловимый аромат её духов, в котором смешиваются цветочные мотивы и мягкая сладость ванили, ещё утром оставлявшие свой след на моей коже. Теперь от него не осталось и следа. Лишь стерильный запах больничных стен заполняет пространство вокруг.

— Ты слышишь меня? — шепчу, прижимая ладонь к стеклу. — Ты там, внутри, слышишь?