Книга Мое имя Морган, страница 48 – Софи Китч

— Но на прошлой неделе в церкви вы выставили меня нечестивой! – удалось выдавить мне.

— Если вы нечестивая, значит, я проклят вместе с вами. – Он принялся расхаживать взад-вперед и тихо, быстро заговорил: – Я должен был вас отвергнуть, вы не можете не понимать этого. Нам нельзя… я не мог… ради вашего и собственного блага…

— Акколон, хватит, – велела я. Он остановился и уставился на носки своих сапог.

— Вам известно обо мне все, – продолжал он. – О моей жизни, моем будущем, моих перспективах. А вы… все то, чем вы обладаете, – ваше остроумие, ваша красота, ваш удивительный ум… – Тут он вздохнул. – Ваше положение. Да даже осмелиться вообразить, как мы… – Он наконец поднял на меня глаза. – Как я могу хотя бы помыслить о такой, как вы, не говоря уже о том, чтобы коснуться хоть пальцем?

Я ничего не ответила, подойдя к нему насколько близко, насколько это было возможно, чтобы наши тела не соприкоснулись. Потянулась в полутьму, вложив свои руки в его, и почувствовала, как сильные тонкие пальцы обвились вокруг моих, точно плющ. Его глаза мрачно поблескивали в туманном сумраке, и в трепете его век я увидела, а возможно, и почувствовала: он сдается, отказывается от всего, кроме чувства ко мне.

Короткое движение, и его тело прижалось к моему… И не стало ни нужды в расстоянии между нами, ни сомнений, ни мира за пределами пещеры, где мы стояли. Акколон опустил голову, и теплое дыхание затрепетало у меня на лице.

— Если кто-то узнает, – прошептал он, – нас обоих повесят.

Я улыбнулась, чувствуя губами его подбородок.

— Значит, повесят, – сказала я. – Либо нас повесят, либо мы сбежим.

И так легко было сказать это, так легко не бояться ни разоблачения, ни наказания и верить, что нет ничего, кроме нашей общей, настоящей и сиюминутной истины.

Акколон поцеловал меня, и, хотя вначале мы остановились было, я чувствовала улыбку у него на губах, которая сделала меня смелее. Я целовала его долго и жадно, пока неуверенность не исчезла, уступая место растущей страсти, которая обуяла нас обоих.

Так, соединившись в объятиях, прильнув друг к другу, как луна льнет к собственной тени, мы и провели все время, пока дождь не перестал шуметь над утесами Тинтагеля и небеса снова не успокоились.

С того дня мы пропали для мира вокруг, потерявшись друг в друге. Мы с Акколоном использовали нашу свободу, не пренебрегая ни одной возможностью, которую давал немноголюдный замок: пустая церковь стала нашим убежищем, а игра в шахматы давала повод сблизиться. Иногда мы сидели в ризнице, я – над книгами, он – рядом, подперев ладонью подбородок.

— Весь день мог бы смотреть, как ты читаешь, – говорил он, глядя на меня с любопытным, но довольным выражением лица, словно находил удовольствие в том, чтобы просто задумчиво изучать меня.

Но для меня смотреть на него означало нуждаться в нем, мою страсть подпитывала ограниченность времени, которое у нас было, и понимание, что мы никогда не сможем вернуть потраченного зря дня, потраченного зря мгновения.

«Идем со мной, – говорила я, – быстро, это не может ждать».

Держа Акколона за руку, я вела его за дверь ризницы и прочь из церкви, на вершину утеса между церковью и морем, где можно было обниматься, предаваться бесконечным поцелуям или просто смотреть ему в лицо, освещенное теплым осенним солнцем. Отгородившись церковной стеной от всего мира, мы сидели в сладко пахнущих травах, сплетя пальцы, и часами беседовали обо всем, будто язычники, говоря о нашей страсти, о пытке ожидания следующей встречи, но никогда – о том, что нас ждет в будущем.