Книга Мое имя Морган, страница 50 – Софи Китч

— Не тревожься, – сказал он, – я обещаю не погибнуть.

От уверенности в его голосе меня бросило в дрожь: эту старую ложь я уже слышала раньше. К моему ужасу, на глаза навернулись слезы, холодные, невольные, грозящие вот-вот пролиться.

— Мне надо идти. – Оттолкнув его руку от своего лица, я выбралась из коридора и устремилась прочь, стараясь подавить в себе слабость и невысказанное горе.

Большой зал был заполнен рыцарями, оруженосцами и другими воинами из расположенных поблизости полевых лагерей, воздух пульсировал накаленной мужской энергией. Люди сидели на скамьях, возбужденно переговаривались над отодвинутыми тарелками, из грязных, исцарапанных столешниц торчали ножи. Лающий смех и выкрики перекрывали слабые звуки лютней, доносящиеся с галереи менестрелей.

Я пробыла там ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы сообщить матушке, что лягу пораньше, а потом смешалась с толпой и устремилась к главному входу. Проходя мимо оконной ниши, я услышала свое имя, произнесенное напряженным шепотом, обернулась и увидела наполовину скрытого тенью Акколона.

— Что ты здесь делаешь? – прошипела я.

— Жду тебя, – ответил он. – Мы не можем расстаться на такой ноте.

Я вздохнула.

— Ничего не поделаешь. Не твоя вина, что ты хорошо сражаешься и понадобился на войне. И не твоя вина, что я не могу вынести этой мысли, потому что… – я тряхнула головой, – просто не могу.

— Морган, пожалуйста.

Я вглядывалась в его лицо, такое опечаленное, полное тоски. Он совершенно не обращал внимания на окружавшую нас со всех сторон опасность. Оглянувшись через плечо, я подошла ближе, сунула пальцы в его ладонь, повела за собой, и мы незаметно выскользнули во двор замка.

Вечерний воздух бодрил, в нем чувствовалось приближение зимы. Бледно-красный серп Охотничьей Луны^[13] проложил путь сверкающему звездному шлейфу, вереницей ангелов разрезающему тьму. Мы с Акколоном перебегали от одного затененного участка к другому, пока не нашли безопасное место в длинной, увитой виноградом беседке посреди слабо освещенного участка с садиком и огородом.

— Пообещай мне еще раз, что не погибнешь, – сказала я. – Поклянись своей жизнью.

От этих слов на его губах появилась улыбка, которая нравилась мне больше всего, медленная, завораживающая.

— Клянусь, – сказал он. – Клянусь чем тебе угодно.

Нас окутывал запах увядших трав, холодный и какой-то смутно знакомый, он вызывал в воображении морозные дни и заснеженные ели, меховые плащи и послеполуденные полеты соколов в льдисто-голубом небе, а еще ревущий в очагах огонь, пряное вино и задернутый толстый полог, отделяющий долгими ночами кровать от окружающего мира. И вот теперь Акколон уедет куда-то от всего этого.

— У тебя есть теплые меха? – спросила я, внезапно озаботившись. – На севере не как тут, там четверть года снег и мерзлая земля. Как ты согреешься?

Он нежно улыбнулся и коснулся моей щеки.

— Буду думать о тебе, конечно же. Мысль об этом лице согреет меня, где бы я ни был.

— Дурачок, – пробормотала я, как всегда поддавшись чарам его озорного юмора. – Может, это наш последний шанс побыть наедине, а ты все зубоскалишь.

— Тогда скажите, госпожа моя, чего вы от меня хотите. Я желаю лишь одного – угодить вам.

— Ах, если бы только это было правдой. – Я улыбнулась, ожидая, когда он притянет меня к себе. Его чуткие руки гладили мне спину, путаясь в волосах. Он поцеловал меня, и я ощутила вкус медового вина на его губах, сладкого, неразбавленного.