Книга Запасные крылья, страница 75 – Лана Барсукова

Дикий страх подгонял Зину к порогу. Она рванула, и убежала бы, но запнулась об овчинный тулуп, который, будто специально, поймал ее за ноги, чтобы удержать, не позволить совершить эту глупость. Зина на четвереньках переползла через овчинную западню, сделала глубокий вдох-выдох и, взяв себя в руки, убрала одеяло на диван, а тулуп на вешалку.

За телом рядового Таната Ятгыргына приехала мать.

Никому не хотелось встречаться с ней. Даже те, чья совесть была совершенно чиста, старались по большой дуге обходить маленькую сморщенную женщину, одетую во все черное. Из-под траурного платка, повязанного каким-то необычным манером, паклей выбивались волосы, обильно тронутые сединой. Внешне она была значительно старше своего паспортного возраста и напоминала старую раненую ворону, которую ради забавы подстрелили из рогатки.

Все формальности были улажены, пакет документов сложен в отдельный канцелярский конверт и выдан ей на руки, под роспись. Всем хотелось одного: чтобы она уехала как можно быстрее. Вместе с телом, которое совсем недавно было ее сыном.

Удивительно, но мать Ятгыргына никого ни в чем не обвиняла, не задавала никаких вопросов. Молча, не мигая, смотрела в лица, как будто там были для нее все ответы и все разъяснения.

— Может, она того? – шептались офицеры. – Тронулась?

— Чужая душа потемки, а чукотская душа тем более. Снега и льды стали частью их сознания, сформировали особый архетип, – философски изрек подполковник, чья жена на Большой земле работала искусствоведом, и потому он старался сохранить за собой имидж самого образованного офицера.

И хотя отсылки к архетипам вызвали лишь кривые улыбки, в целом утвердилось мнение, что чукотская мать не такая, как мать из-под Рязани или Калуги. Те, громко проклиная, расцарапали бы лица тем, кто не уберег, не сохранил их чадо. А эта молчит и смотрит, смотрит и молчит. И только веки дрожат, как у припадочной. Сухие глаза с дрожащими веками напоминали прицелы, сквозь которые она словно выискивала мишень. И никто не хотел попасть под огонь этих черных глаз, от которых исходил почти осязаемый поток тугой энергии, так не вяжущийся с дряблыми щеками, тронутыми ранними морщинами.

На пальцах этой женщины не было свободного места. Крупные пластины перстней теснили друг друга. В основном это были костяные планки, посеревшие от времени. Они напоминали бельевые пуговицы, на которых кто-то накорябал какие-то черточки и точки, едва ли претендующие на звание орнамента. Глядя на эти украшения, меньше всего думалось об искусстве ювелиров, но вспоминались ветра, талые снега и шершавые языки оленей, способные обточить костяные пластины до состояния гладкого покоя.

В этом ряду выделялся перстень, возмущающий взгляд своей нарочитой яркостью и какой-то буйной нарядностью. Неправильной формы, величиной с фасолину, этот камень был закован в металлический корсет, из которого выпирал всеми своими буграми и впадинами. Камень имел тот неопределенный цвет, который, как хамелеон, казался то радостно-зеленым, то угрюмо-болотным.

Стрежаку доложили, что мать Ятгыргына приехала и скоро уедет, но не настаивали на встрече с ней. Все понимали, что ему сейчас не до чужих сыновей и их матерей. Да и вряд ли он вообще понял, что ему говорят.