Книга Запасные крылья, страница 32 – Лана Барсукова

И опять Ефим Соломонович его прервал, даже слегка скривившись:

— Павел, не говорите банальностей. Дослушайте до конца.

Он помолчал, словно взвешивая, стоит ли продолжать, но все-таки решил закончить.

— Я почти забыл про этот случай. Прихожу на следующий день на работу, я же никогда не отказывался от практики, хотя давно на пенсии, а там беготня, переполох, у всех глаза круглые. Говорят, какой-то мужик привел жену. Еще вчера всех строила, по стенке размазывала, а сегодня слова сказать не может. Прямо как в кино, когда за поганые слова холопу язык отрезали. Слова застревают, только хрипит и глаза пучит. Речевой аппарат в норме, никаких видимых повреждений. И томография мозга ничего не показывает. Просят меня посмотреть. Приводят женщину… И тут я, честно признаться, сам едва не лишился дара речи. Та самая. Женщина из парка, которая за мороженое своего ребенка тюкала, как тряпичную куклу.

Ефим Соломонович замолчал. Он вновь оказался в своем кабинете, вновь пережил ужас узнавания. Бледность профессора приобрела синюшный оттенок.

— Ефим Соломонович, вам плохо? – испугался Павел Петрович.

— Мне не плохо, мне жутко.

— Вы исключаете совпадения? – Павлу Петровичу передалось волнение старика.

— Не знаю. Я ничего уже не знаю. Это похоже на бред, я все понимаю, но рассказываю как есть. А может, я сам умом тронулся и все это мне только показалось. – Он горько усмехнулся. – Последствия химиотерапии, знаете ли…

Повисла пауза.

— Больше мне сказать вам нечего. Только после этого случая Варвара категорически отказалась выходить из дома. Стала абсолютной затворницей. – Ефим Соломонович поежился и продолжил: – У нас как-то сложилось, что она отдает мне пенсию, а я организую доставку продуктов. Конечно, я добавлял к ее копейкам приличную сумму, чтобы были и фрукты, и нормальное мясо. Она совершенно не ориентировалась в ценах, слава богу, поэтому никаких разговоров на эту тему у нас не было. А тут прихожу к ней, а все пакеты на полу в коридоре стоят, неразобранные. Вонища страшная. Понимаете, она ничего не ела несколько дней.

— Тогда вы решились на госпитализацию?

— Господи, слово-то какое. Госпитализация. Простите, Павел, но я ничего не ждал от этой, как вы говорите, госпитализации. Просто хотел, чтобы она была под присмотром и накормлена, пока я что-нибудь придумаю. Сомневаюсь, что вы поймете в ее состоянии больше, чем я.

— А что поняли вы?

— Ничего. Ее состояние выходит за пределы учебника по психиатрии.

— Ну вообще-то отказ от еды не такая уж и редкая симптоматика при некоторых формах…

— Бросьте! Это не симптоматика! Это волевое решение, проявление разума! Она решила уморить себя голодом, как же вы не понимаете! Все произошло после того случая, после мальчика, который уронил мороженое. Мне кажется, она боялась вновь столкнуться с чем-то, что спровоцирует ее на действия. Она не хочет быть палачом, но не может стерпеть, когда творится непотребство.

— Но потом изменила свое решение? Она стала есть. Мы, конечно, приложили определенные усилия… Успокоительные препараты, смена обстановки, доброжелательный персонал… Но давайте начистоту, это почти ничего не решает. Я готовился к решению о принудительном кормлении. Однако проблема рассосалась сама собой. Питание возобновилось без каких-либо репрессивных мер. Что могло произойти?