Книга Развод. Свободна по собственному приказу, страница 52 – Ирма Шер

— Мама, — перебиваю я тихо. — Я не придумываю. Я это чувствовала. Я это знала. Я молчала пять лет и всё равно знала.

— Ну и что, — говорит она почти мягко, почти нежно, и именно эта мягкость режет острее всего. — Варя, все пары через это проходят. Это не повод ломать семью. Ты замужем, у тебя стабильность, муж при погонах. Хватит мучиться ерундой, возвращайся домой. Поговорите, помиритесь. Так бывает.

Горечь поднимается от живота вверх к горлу. Молчу. Потому что понимаю, её не переубедить. Не сегодня. Может, никогда. У неё в голове другая картинка. Красивая, правильная, с цветами на праздник и крепким рукопожатием.

— Мам, — говорю я, наконец. — Я тебя прошу об одном. Не давай Антону мой новый номер. Пожалуйста.

— Варя, он же муж твой...

— Мама. — Я произношу это слово медленно, с нажимом. — Пожалуйста.

Она протяжно вздыхает. С той интонацией, с которой вздыхают, когда считают тебя неразумным ребёнком.

— Хорошо. Не дам. Только ты подумай ещё раз, хорошо? Не торопись.

— Хорошо, мам.

— Ну целую тебя. Звони.

— Пока.

Отключаюсь.

Сижу с телефоном в руке и смотрю в окно. За стеклом чужой город. Огни, машины, чьи-то жизни, которые идут дальше спокойно, без надрыва.

Мама меня не поняла. Или не захотела понять. Это разные вещи, я знаю. Но сейчас не могу разобраться, какое из них больнее.

Осадок остаётся. Тяжёлый, горьковатый, как остывший чай, который забыла выпить.

Тянусь к подоконнику. Беру хризантему, ту, что он принёс сегодня. Кручу в пальцах. Белый лепесток отрывается и падает вниз, медленно, почти задумчиво.

Я смотрю, как он летит.

И думаю о том, как Егор поставил передо мной кружку. Как его пальцы задержались на мгновение. Как он спросил «как ты?» и ждал настоящего ответа.

Просто ждал. Ему было не все равно.

Егор приходит позже обычного.

Я уже начинаю беспокоиться. Смотрю на часы, потом в окно, потом снова на часы. Егор никогда не опаздывает без предупреждения. Это я тоже успела выучить за эти две недели. Поэтому, когда, наконец, слышу его шаги на лестнице, что-то внутри меня разжимается с облегчением. Три удара в дверь.

Открываю.

И замираю.

— Господи, — выдыхаю я.

Бровь рассечена. Не сильно, но кровь уже запеклась тёмной полосой к виску. Нижняя губа разбита, припухла с левой стороны. Он стоит прямо, плечи расправлены, но я вижу по тому, как он держит руку, по тому, как чуть медленнее обычного моргает, что устал. Физически, до самого своего предела.

— Егор. — Я тяну его за руку, не спрашиваю, не жду. — Иди сюда.

Он подчиняется без слов. Это само по себе говорит о многом. Егор, который никогда не подчиняется просто так, идёт за мной в ванную молча, как ребёнок, у которого кончились силы спорить.

Усаживаю его на край ванны. Открываю шкафчик, достаю аптечку. Беру пластырь, перекись, вату. Руки двигаются сами, но внутри всё ещё не успокоилось. Сердце стучит громче, чем нужно.

— Голову чуть назад, — говорю я.

Он откидывается. Смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде читается усталость, и что-то ещё, тихое, внимательное. Он следит за каждым моим движением. За тем, как я разворачиваю вату. За тем, как наклоняюсь ближе. За тем, как хмурю брови, осматривая место рассечение.

— Не глубоко, — говорю я, скорее себе. — Но некрасиво.

— Ничего страшного.