Книга Развод. Свободна по собственному приказу, страница 50 – Ирма Шер

И между нами пять лет, одно кольцо в кармане, одно кольцо на тумбочке, и этот вопрос, который я задала, и этот ответ, который он дал, и то, что с этим теперь делать, я не знаю.

Я совсем не знаю.

Нас не вернуть. Эти пять лет не отмотать обратно. Раны на сердце давно превратились в кривые шрамы.

Две недели.

Четырнадцать дней, которые я считаю не по числам, а по запахам. По запаху свежего кофе, который я варю сама, без спешки, без чужого расписания. По запаху цветов на подоконнике. Три дня назад Егор принёс белые ромашки, просто так, молча поставил на стол и ничего не сказал.

Я спросила зачем. Он пожал плечами.

— Просто вспомнил, что ты их любишь…

Я люблю ромашки. Антон за пять лет ни разу не вспомнил.

Сегодня утром я открываю приложение. Сижу на подоконнике, поджав ноги, в чужой маленькой студии, которая за две недели успела стать почти своей. Нахожу форму, которую заполняла тогда, в той кухне, с дрожащими руками. Дочитываю до конца. Проверяю данные. Его фамилия рядом с моей смотрится теперь по-другому. Не больно. Просто чуждо.

Нажимаю «Отправить».

Колёсико загрузки крутится. Потом зелёная галочка.

Я смотрю на неё долго. Жду, что что-то случится внутри. Какой-то обвал, или, наоборот, облегчение, большое и чистое, как после дождя, что смыл всю грязь. Но внутри тихо. Просто тихо. И это, наверное, и есть ответ.

Егор приезжает в половине седьмого.

Я слышу его шаги ещё на лестнице. Узнаю по ритму, ровному и уверенному, без лишней спешки. За эти две недели я выучила их наизусть, как выучивают любимую мелодию. Три удара в дверь, коротких, своих.

Открываю.

Он стоит в дверном проёме, и на улице за его спиной уже сумерки. Мягкие, синеватые, такие, от которых лица становятся чуть другими. Мягче. Ближе.

В одной руке у него пакет, в другой маленькая коробка, а между пальцами той же руки зажат тонкий стебель. Один. Белая хризантема, чуть примятая, как будто нёс осторожно, но всё равно прижал к боку.

— Вот, — говорит он и протягивает коробку. И только потом, почти небрежно, кладёт цветок поверх неё. — Нашёл.

Я смотрю на этикетку, и что-то сжимается в груди, сдавливает горло, вместе с воздухом.

«Птичье молоко» в тёмном шоколаде. Именно эти, именно такие, что я ела ещё в детстве, которые почему-то исчезли отовсюду несколько лет назад, а потом снова появились в одном магазине в центре.

Я сказала об этом вскользь, одной фразой, даже не закончив мысль.

— Ты запомнил… — говорю я.

Он смотрит на меня спокойно, и в этом взгляде нет ни торжества, ни желания произвести впечатление. Только что-то тихое, почти бережное, и бескрайне нежное.

— Я всегда слушал, что ты мне говорила… — отвечает он просто.

Заходит. Я отступаю в сторону, и когда он проходит мимо, чувствую тепло от него, такое живое, почти осязаемое. Его плечо почти касается моего, и это «почти» занимает всё моё внимание на несколько секунд дольше, чем должно.

Он ставит пакет на стол, начинает выкладывать продукты. Я беру хризантему, ищу взглядом, куда поставить, и в итоге кладу рядом с ромашками на подоконник. Они не сочетаются. Но вместе почему-то лучше.

— Что сегодня делала? — спрашивает он не оборачиваясь.

— Отправила заявление, — говорю я. — На развод. Официально.

Он останавливается. Совсем ненадолго, на одно движение. Потом поворачивается. Смотрит на меня внимательно, без суеты, и в этом взгляде столько всего сразу, что я не успеваю разобрать. Тревога, облегчение, что-то ещё, глубже, что он не спешит называть. Но в его глазах все отражается.