Книга Взаимное притяжение, страница 41 – Оля Миллер

— Катя… — его голос меняется. Теперь он тихий, почти нежный, обволакивающий, как тёплый шёлк. — Что с тобой?

Я отворачиваюсь. Не могу смотреть на него. Взгляд — это уже признание. А я ещё не готова признаться даже себе. В груди — тяжёлый комок, который то сжимается, то распирает рёбра, мешая дышать.

— Всё нормально, — шепчу я, но голос предательски дрожит, выдавая ложь.

Он делает шаг ближе. Его ладонь ложится на моё плечо — тёплая, твёрдая, настоящая. От этого прикосновения по спине пробегает волна, которую я не в силах сдержать. Каждая клеточка вдруг оживает, будто пробуждается от долгого сна.

— Нет, не нормально. Ты бежала. От чего? От меня? От него? От себя?

Я закрываю глаза. Снег падает на ресницы, тает, смешиваясь со слезами. Холодные капли стекают по щекам, но я не чувствую холода — только жжение внутри.

— Я не знаю, — признаюсь я. — Я просто… устала.

Молчание. Он не давит — он ждёт. И в этом ожидании больше понимания, чем во всех словах, которые я слышала за последний год.

— Тогда позволь мне помочь, — говорит он тихо.

Я смеюсь. Смех звучит жалко, надрывно. В нём — вся моя беспомощность, вся горечь, вся накопленная за месяцы тишина.

— Помочь? Как? Ты не можешь исправить то, что сломалось давно.

— А ты пробовала? — он смотрит на меня твёрдо, не отводя взгляда. — Или просто сдалась?

Хочу возразить — и не могу. Потому что он прав. Я сдалась. Давно. Ещё тогда, когда перестала ждать ответов. Когда научилась глотать слёзы и улыбаться «на автопилоте». Когда поняла, что мои «я хочу» никому не интересны.

Влад делает глубокий вдох.

— Слушай, — говорит он. — Я не буду давить. Не буду требовать ответов. Но если ты позволишь, я просто буду рядом.

И тогда он обнимает меня.

Сначала осторожно, будто боится спугнуть, потом крепче — так, что я чувствую тепло его тела, биение его сердца. Это тепло проникает сквозь пальто, сквозь слои одежды, сквозь броню, которую я так старательно выстраивала. Оно растекается по венам, вытесняя холод, заполняя пустоту, которую я считала неизлечимой.

Я прижимаюсь к нему, зарываюсь лицом в воротник его куртки. Вдыхаю запах — морозный воздух, лёгкий шлейф парфюма, что-то ещё, родное и незнакомое одновременно. Этот запах — как якорь. Как доказательство, что я ещё жива. Что я ещё чувствую.

— Ты замёрзла, — шепчет он, поглаживая мою спину. — Вся дрожишь.

А я не могу вымолвить ни слова. Только чувствую, как напряжение, копившееся месяцами, уходит сквозь кончики пальцев, растворяется в его объятиях. Это не мгновенное исцеление — но первый глоток воздуха после долгого удушья.

Он чуть отстраняется, поддевает пальцами мой подбородок, заставляет посмотреть на него. Его дыхание касается моих губ — тёплое, прерывистое. В его глазах — ни тени осуждения, только бесконечное терпение и что-то большее, от чего сердце сжимается.

— Не надо ничего решать сейчас, — говорит он тихо. — Просто дыши. Просто будь здесь.

И я дышу. Впитываю этот момент — его руки, его голос, его взгляд. В нём нет требований, нет ожиданий, только принятие. И это самое ценное, чего я была лишена так долго.

— Если захочешь уйти от него, — продолжает он, — я помогу. Чем угодно. Поддержу. Найму адвоката, сниму квартиру, перевезу вещи. Что угодно. Но только если ты сама этого захочешь.