Книга Медсестра. Мои мужчины – первобытность!, страница 14 – Наташа Фаолини

Сначала я боялась, что это временно. Что очнусь и снова слабые колени, снова крошки, снова аптечки. Но я все ещё здесь. И всё пульсирует, всё горит.

И вдруг — перемена.

Я чувствую, как Вар отстраняется чуть дальше. Не резко. Осторожно. Он садится, смотрит на меня сверху вниз и в его взгляде что-то ломается.

Он не держит меня, как раньше. Он ждёт.

Рив тоже молчит. Сжимает мою ладонь, но не тянет, он весь в напряжённой тишине.

— Так не бывает, — говорит он вдруг, тихо. — Чтобы двое… и одна. Чтобы вместе.

Он говорит, но я слышу «чтобы так хотели одну, как хотят тебя». Как будто я не должна была быть способной на это. И я понимаю, почему.

— Она должна выбрать, — говорит Вар.

Слова падают, как камни.

Выбор.

Мне девятнадцать, если смотреть в зеркало.

Но внутри… там, где всё ещё отзывается старый голос, старое одиночество, старое «ты больше никому не нужна» — мне восемьдесят с лишним.

И сейчас я понимаю: никогда в жизни мужчины не стояли передо мной так.

Не просили. Не боролись. Тем более, такие сильные дикари. Ни один из них не похож на Толика.

В воздухе повисает тяжесть, и лица мужчин такие напряженные, будто я решаю кому из них жить, а кому — умереть.

Слова падают, как камни в тишину, и не разбивают её, а делают лишь тяжелее. Я чувствую, как комната сужается. Как воздух становится гуще, будто его уже недостаточно.

Выбрать?

Я хочу сказать: «Я уже выбрала. Здесь и сейчас».

Но язык не шевелится. Ни один мускул на лице. Потому что я слышу в этих словах не про выбор мужчины. Я слышу — про выбор себя.

Я сижу между ними — молодая. Тело гладкое, плотное. Ни одной морщины, ни одной седой нити в волосах. Кожа горит от их прикосновений, будто её никто не касался до этого момента. Я смотрю на свои пальцы — они не дрожат. Суставы не скованные, как раньше. Я могу сжать руку Рива — и сжимаю. Могу дотронуться до щеки Вара — и тянусь.

Но внутри…

Внутри мне восемьдесят.

Не календарно. Не по паспорту, а по количеству прожитых лет, когда я давила себя внутри этого тела.

По годам, когда я просыпалась, надевая роль, не платье. Надевала на лицо улыбку. Ради детей и внуков, уже даже не ради Толика.

Когда прикосновение — это "осторожно", а не "желанно". Когда я стирала память о теле, чтобы не скучать по тому, кто его больше не тронет. Потому что я больше не молода и не сексуальна, а мне ведь изменяли даже когда я такой была.

И будто я — ничто.

И теперь, сидя здесь, с руками на своей коже, с жаром внутри, с чужим дыханием у горла, я вдруг понимаю: я не боюсь выбрать между ними. Я боюсь выбрать, кем быть себе.

Той, кто позволяет. Или той, кто привыкла запрещать. В первую очередь — себе самой. Вар смотрит на меня, как будто я — битва, которую он готов принять, но не хочет навязать.

Рив держит мою ладонь, как будто держит что-то хрупкое, но ценное.

Они ждут.

Я могу выбрать, как это всегда бывало раньше: тихо улыбнуться, поблагодарить, отвернуться. Не мешать, не стыдить себя. Я могу быть той, которая скажет: "Спасибо, я не такая". Спасибо, но я стара для такого.

Но вдруг изнутри поднимается что-то другое. Память, как я стояла в ванной, смотрела в зеркало и шептала:

«Хоть бы кто-то захотел меня, хоть бы не только за характер, хоть бы не только из жалости, хоть бы Толик вспомнил о том, как мы любили».