Книга Медсестра. Мои мужчины – первобытность!, страница 13 – Наташа Фаолини

Вар замирает, его рука останавливается на моей талии. Его пальцы грубые, но в их касании — нерешительность, почти благоговение. Он сжимает сильнее, будто убеждаясь, что я реальна. Его губы касаются моей шеи, и это прикосновение разлетается мурашками по телу, наполняя меня новой волной жара.

Я выгибаюсь, будто предлагая себя целиком, как мост между ними. И в этот момент они оба касаются меня — один спереди, другой сзади — их ладони, губы, тела движутся по мне, будто по общей карте желания.

Они не говорят — только дышат, сливаются в темпе, в намерении, в дикости. Их соперничество больше не рвёт меня, оно поддерживает, держит, возвышает. Они, такие разные, нашли единственный момент согласия — внутри меня.

Я стону, уже не различая, кто где, кто прикасается, кто целует, кто во мне. Всё сливается в единое жаркое безумие, в вихрь, где я — центр. Их тяжёлое дыхание, напряжённые тела, горячая плоть — всё кружит меня, поднимает выше и выше, к самой грани.

Вар целует мою шею, сжимая мою грудь, его пальцы будто отзываются на каждый стон. Рив держит меня за бедра, направляя, глубоко входя, его губы у моего уха, и шепчет:

— Ты хочешь нас. Обоих.

Я не могу говорить, только киваю, судорожно, изломанно, и тело снова вздрагивает в очередной волне — я кончаю, с криком, с шипением, с яростью.

И в этот миг всё исчезает — и пещера, и пыль, и страх, и даже мой бывший муж с его поцелуями-призраками. Здесь, сейчас, между двух мужчин, которые рвут меня на части и одновременно собирают обратно — я становлюсь собой настоящей.

А потом — тишина. Только дыхание, как эхо в пещере. Вар держит меня, Рив не отпускает, их руки ещё на моём теле, но уже не как руки завоевателей — как защитников.

Я закрываю глаза. Впервые просто чтобы почувствовать.

Когда ты старуха… тебе никто не прикасается просто так. Ни с желанием, ни с нежностью. Тебя подталкивают к дивану, помогают с колготками, хлопают по руке, как по фарфору. Все боятся, что ты развалишься. А ты уже давно развалилась.

А здесь… здесь меня держат, будто я сделана из плоти, а не из воспоминаний.

Я лежу между ними, как будто во сне, где тело — не моё, но я ощущаю всё до последнего вздоха. Их дыхания рядом, их тепло вокруг, их руки всё ещё касаются кожи, которая будто впервые за десятилетия по-настоящему ощущает прикосновения. Не сквозь ткань. Не с осторожной жалостью. А так, как будто я — живая. Целая. Желанная.

Вар сжимает меня сбоку, грубо, но сдержанно, его ладонь большая и шершавая. Рив переплетает пальцы с моими и мне странно, как легко двигаются мои руки. Без боли, без хруста. Без страха, что что-то оторвётся или больше не срастётся.

Я не говорю ни слова. Мне хочется запомнить не звуки, а это ощущение: что я могу лежать между двух мужчин, обнажённая, без стыда, без пледа на коленях. Что я могу хотеть. Что во мне ещё что-то есть, кроме памяти.

— Ты дышишь по-другому, — шепчет Рив, и я едва не улыбаюсь.

Не потому что красиво сказал. А потому что никто так не говорил уже вечность. Не выделял меня, как что-то особенное.

— И смотришь не как здесь, — добавляет Вар.

Потому что да. Я смотрю иначе. Я смотрю, как те, кто уже знал, что такое конец.

Я обнимаю Рива бедром, прижимаюсь к Вару спиной, и думаю: неужели это всё — правда? Неужели плоть может снова быть плотной, грудь — высокой, волосы — тяжёлыми от пота, а не от седины?