Книга Десятая зима, страница 113 – Чжэн Чжи

— Хорошо, пойдем вместе.

4

Весной 2015 года я женился. Свадьба была скромной – просто ужин для двух наших семей. Гао Лэй был свидетелем с моей стороны, все хлопоты были на нем, а я был словно марионетка, плыл по течению и ни во что не вникал. Я всегда был такой – старался избегать трудностей; иначе моя жизнь не была бы такой хаотичной. По мнению Цзяоцзяо, это лень. Я бы сказал, что это страх. Нашей дочери тогда было чуть больше года, и, будучи самым почетным гостем на нашей свадьбе, она, естественно, перетянула на себя все внимание. Иногда, когда я подолгу смотрел на нее, мне казалось, что я вижу себя. Только став родителем, можно по-настоящему понять, что такое тяготы жизни; иначе в твоих представлениях о добре и зле всегда будет не хватать какого-то важного звена.

Мама плакала за столом. Обычно она спиртного в рот не берет, но тут осушила три бокала подряд, затем наполнила еще три, встала и вылила их на пол в память о моем отце. У меня тоже навернулись слезы. Им обоим было всего по двадцать пять, когда они стали родителями, и они были гораздо энергичнее и бодрее, чем я в их возрасте. Домашнее прозвище моей дочери было Байбай^[44]. Все остальные принимали его за английское «пока-пока», что вызывало множество шуток. Только Цзяоцзяо понимала меня и значение этого имени.

Ближе к годику дочери я полюбил подолгу смотреть ей в глаза, погруженный в свои мысли. Казалось, эти глаза обладали магической силой, способной очищать от скверны и даровать мне краткие мгновения покоя. Потом, приходя в себя, я чувствовал необъяснимую печаль. Я знал, что эта магия с возрастом угаснет. Скверна мира затуманит ее зрение, проникнет в сердце и, может быть, даже заставит ее связаться с дурными людьми. Человеческая природа начинается с борьбы черного и белого за душу. У подавляющего большинства людей, которых я встречал, во взрослом возрасте белое терпит поражение, они сдаются черному и умоляют о милости. Я знал, что сам я, видимо, проигрываю эту битву за душу, но упрямо возлагал последние надежды на невинное дитя, надеясь, что по мере взросления ее душа обретет чуть-чуть больше белого, и даже не чуть-чуть.

Если и был в моей жизни до тридцати лет момент славы, то только один. В пятнадцать лет я выиграл первый приз на конкурсе эссе. Результаты объявили через месяц после моего возвращения из Пекина, и я попал на первые полосы местной газеты в рубрике «Образование». Главный приз составлял три тысячи юаней – сумма, которую я никогда не держал в руках до пятнадцати лет. Это был всего лишь банковский чек, не такой толстый, как стопка из тридцати красных купюр, но, когда я протянул его отцу, его руки опустились, а спина согнулась, словно он принимал награду от начальства. Когда я учился в начальной школе, отец был передовиком производства у себя на заводе. Каждый год в конце года он получал упаковку яиц, мешок муки, коробку мороженой рыбы-сабли и, самое главное, грамоту от начальства. Эти грамоты, приклеенные к стене гостиной, занимали целую стену; они пожелтели и покрылись плесенью, как наша старая квартира. Я знаю, что, когда завод закрыли и его сократили, больше всего на свете он тосковал по тому моменту, когда поднимался на сцену и получал награду. Это был момент славы, который ему больше не довелось испытать, пока я не вручил ему почетную грамоту в последний раз. Я долго украдкой смотрел на его руки. Они были покрыты ожогами от кипящего масла, а в трещины в ногтях намертво въелась смесь молотого перца и зиры. Женившись, я часто перед сном вспоминал его короткую жизнь: бо́льшую ее часть он проиграл бедности, но его светлая душа не поддалась тьме, и до самой его смерти белое не проиграло черному.