Книга Когда снега накроют Лимпопо, страница 72 – Евгения Райнеш

Я точно не спал — как можно в такой ситуации заснуть? Проворачивал в голове варианты — бежать ли мне утром в деревню, вызывать ли из ближайшего райцентра полицию, спасательные отряды, самому прочесывать лес? Все казалось безрезультатным. В деревне жили одни старики, полиция или спасатели доберутся в эту глушь в лучшем случае к полудню, а что касается меня самого…

Глубинное чувство подсказывало: все, что я буду искать, сейчас свернулось теплым мохнатым комочкам передо мной.

Так вот, я думал, думал, проворачивал в голове варианты по кругу снова и снова — до тошноты. А в какой-то момент словно потерял сознание. Просто выключился из реальности. Вот секунду назад покрывался холодным потом, краем зрения отмечая светлеющую полосу над дальними полями за речкой. И вдруг — раз, открываю глаза от бьющего в веки розового всполоха.

Первое, что я увидел, вернувшись из нервного обморока: чумазое лицо Чебика с застывшей коркой каши, накануне рассредоточенной по щекам. Он хныкал и ворочался, размазывая содержимое свалившегося памперса по скомканным одеялам. Я схватил перемазанного, воняющего сына в охапку, прижал к себе.

Он издал трубный крик, зашелся в недовольном плаче. Я же мог только тихо приговаривать:

— Чебик, Чебик, ну что же ты… Как же так…

А вечером нас посетила Тави. Опять же не знаю: то ли такое невероятное совпадение, то ли моя бывшая на недоступном мне уровне сознания чувствовала все, что происходит с Чебом.

В любом случае, спрашивать у нее о причине визита было бесполезно. Иногда мне кажется, Тави и сама не знает, почему поступает так или иначе. Есть подозрение, что она не думает, а идет на поводу у инстинкта. Как животные, у которых правила поведения заложены в генетический код.

Когда Тави появилась на перилах веранды, Чеб, умытый и накормленный, сосредоточенно рассыпал по полу останки сухого Тавиного венка. У меня почему-то так и не поднялась рука выбросить эти траурные символы нашей преждевременно скончавшейся любви. Честно говоря, я вообще не мог до них дотронуться. А вот Чеб — очень даже мог. Он перетирал в труху каждый, до которого добирался, с огромным удовольствием.

Я целый день провел как на автомате. Хорошо, что был Чеб, который требовал ежедневной заботы, иначе бы сошел с ума. А так привычные дела, которые осточертели мне за этот год, своей монотонностью давали повод думать, что ничего такого уж страшного не произошло. Нужно варить кашу, мыть постоянно перемазанного Чеба, следить, чтобы он не уронил на себя чего-нибудь опасного.

Заметив мелькнувшую в окне тень, я выглянул на веранду. И почему-то нисколько не удивился, увидев Тави, сидящую на перилах в своей излюбленной манере — одна ножка прижата к груди, вторую легонько качает на весу. Только ноги не босые, как раньше. В красных башмачках — старинных, но не выглядящих старыми. Как будто Тави позаимствовала реквизит из театра. Впрочем, она сама была словно реквизит. Прекрасный, странный, бездушный реквизит.

— И чего тебе? — я был не расположен к сантиментам.

Может, обида осталась во мне занозой на всю жизнь, может, понимал, что расточать приветствия, любезности и комплименты — пустая трата времени с летавицей. И точно — ее привлекла именно непривычная грубость в моем голосе. Эмоции, вот что она любила. Причем все равно — со знаком минус или плюс. Главное — их сила.