Книга Любовь как приговор, страница 140 – Татьяна Кравченко

Внезапно тошнота и головная боль отступили, замененные приливом холодной, острой, почти металлической ярости. Страх, отчаяние, жалость к себе – всё сгорело в этом внутреннем всплеске. Нет. Так больше нельзя. Никогда.

Она выпрямилась, сбросив с плеч невидимый груз слабости. Глаза, еще минуту назад туманные от боли, загорелись твердым, леденящим огнем. Хватит прятаться. Хватит бояться каждого шороха, каждой тени, каждой интриги старой гвардии. Пора.

Она резко развернулась и вышла из кабинета, не оглядываясь на портрет. Шаги ее по коридору звучали громко, уверенно, как удары молота по наковальне. Она подошла к двустворчатым дверям гостиной и распахнула их одним мощным движением. Скрип петель прогрохотал, как выстрел.

В гостиной, залитой утренним светом, замерли. На диване – Айса, читающая Алексу книгу. Мальчик притих, увидев мать. Напротив, в кресле – Мариус, углубившийся в телефон. Верные слуги. Верные псы Дамьена. Теперь – Алекса.

Все головы повернулись к ней одновременно. На лицах – вопрос, настороженность, усталость.

Элиана встала на пороге, осматривая их взглядом хозяйки. Тень ночного кошмара и слабости исчезла. Она была бледна, холодна и непреклонна, как алмаз.

— Мариус, – ее голос прозвучал четко, без трещин, звенящей сталью в тишине. – Подготовь приём. Здесь. Великий зал. Через неделю. Пригласи всю знать. Каждого старейшину, каждого главу клана, каждую важную фигуру в нашем мире.

Мариус остолбенел. Телефон выпал у него из рук на ковер с глухим стуком. Он медленно поднял взгляд, полный недоумения и нарастающего ужаса. Его глаза автоматически перебежали к Айсе. Та уже смотрела на Элиану, ее лицо побледнело, губы сжались в тонкую белую линию. В ее взгляде читалось не просто испуг, а глубокая тревога, предвидение катастрофы.

— Элиана… – начала Айса, ее голос дрогнул. – Ты… уверена? Это… Безрассудно. Опасно. Они не примут…

— Более чем уверена, – отрезала Элиана, ее ледяной взгляд впился в Айсу, не оставляя места возражениям. Она сделала шаг вперед, ее фигура казалась вдруг выше, могущественнее. – Дамьен считался с ними. Боялся их интриг, их войн, их шепота в темных углах. Мы – не будем.

Она подчеркнула «мы», включая в это слово и оцепеневших слушателей.

— Если они захотят войны… мы сами её развяжем. И сотрем их в прах. Наше время пришло.

Она замолчала. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь частым дыханием Алекса. Мариус не отрывал испуганного взгляда от Элианы. Айса закрыла глаза на мгновение, как бы принимая неизбежное. На ее лице застыло выражение скорби и… страха не перед врагами, а перед той, что стояла перед ней, объятая холодным пламенем разрушительной решимости.

Элиана стояла неподвижно, ожидая. Ее последние слова – «Наше время пришло» – висели в воздухе, как объявление войны. Войны не только внешней, но и внутренней, против всего старого порядка, против памяти Дамьена, и, возможно, против последних остатков своей прежней души. Призрак жасмина и сандала казалось, окончательно растворился, сметенный ледяным ветром её новой воли.

Замок превратился в муравейник мрачной активности. Приказ Элианы висел в воздухе тяжелым, грозовым предчувствием. Мариус действовал как машина. Он рассылал запечатанные черной сургучной печатью приглашения – символ Дамьена, использованный впервые за века. Каждое слово в них было взвешено, двусмысленно: «По воле Наследника Тени, явиться для Высшего Совета». Ни имени Дамьена, ни упоминания о правлении. Только угроза неповиновения, подразумеваемая в каждом слоге. Глаза Айсы отражали бездонную тревогу, но рот был сжат в послушную линию. Она шептала Алексу успокаивающие сказки, пока его мать строила свою театральную сцену. Элиана царила в тишине. Она облачилась в ауру неприступной власти. Примеряла платья – не для красоты, а для устрашения. Репетировала фразы перед зеркалом, ее глаза горели холодным фанатичным огнем. Крылья, обычно скрытые, теперь часто мерцали ощутимой силой в полумраке ее покоев – видимое воплощение ее новой, пугающей сущности. Алекс чувствовал ее напряжение, как грозовой заряд, и жался к Айсе.