Книга Любовь как приговор, страница 138 – Татьяна Кравченко

— Пойдем, милый, – сказала она ласково, но твердо, стараясь не смотреть на Элиану, чье лицо было залито слезами, а взгляд устремлен в никуда. – Я почитаю тебе. Маме… – ее голос дрогнул, – …маме нужно отдохнуть с дороги. Она очень устала.

Алекс неохотно отпустил Элиану, его пальцы еще сжимали край ее пальто. Айса крепко взяла его за руку и повела вверх по ступеням, мимо молчаливого и напряженного Мариуса, в спасительную тень входа.

Элиана не двинулась с места, пока их шаги не затихли. Потом она медленно поднялась. Ее движения были механическими, лишенными жизни. Она, не глядя на Мариуса, не глядя на замок, направилась прямиком внутрь. Ее шаги звучали гулко по каменным плитам холла. Она знала путь. Кабинет. Его кабинет.

Она дошла до знакомой тяжелой двери, открыла ее и вошла. Дверь захлопнулась за ней с громким, окончательным стуком, эхом, прокатившимся по коридорам. Звук был таким громким и таким одиноким, что заставил даже Мариуса вздрогнуть.

Никто не двинулся с места. Никто не пошел за ней. Никто не посмел постучать, спросить или потребовать. Все – Мариус, слуги, невидимые в тени, даже сам древний камень замка – понимали. Понимали глубину ее горя. Понимали, что она привезла не надежду, а тяжелый, непоправимый груз потери. Она надеялась обрести семью. А привезла только пепел и бесконечную скорбь. И теперь дверь кабинета отделяла ее от мира – мир остался снаружи, а ее океан боли захлестнул комнату, где все еще витал его дух.

Кабинет поглотил ее. Воздух был тяжел запахом старой кожи, пергамента и дымом от камина. Элиана подошла к массивному резному бару. Ее пальцы нащупали знакомую угловатую бутылку его любимого шотландского виски – крепкого, дымного, обжигающего горло. Она налила полный тяжелый стакан, не разбавляя, и потянулась к его глубокому кожаному креслу у камина.

Она утонула в кресле, впиваясь взглядом в пляшущие языки пламени. Тепло лизало поленья, но не достигало ее, закованной в лед собственного горя. Над камином, в золотистом отблеске огня, висел портрет. Они. Элиана, сияющая, с беззаботным смехом в глазах. Дамьен, обнимающий ее, с мягкой, редкой улыбкой, светившейся только для нее. Первые дни. Иллюзия счастья, обреченная с самого начала.

Она поднесла стакан к губам. Первая порция обожгла горло, вызвав спазм, но притупила острие боли, хоть на волосок. Вторая – растеклась тяжелым теплом по животу, смазав острые углы реальности. Третья… Четвертая… Пятая… Она пила медленно, методично, неотрывно глядя то на огонь, то на проклятый портрет. Слезы текли безмолвно, смешиваясь с горьковатым вкусом виски на губах. Бутылка опустела. Пустота внутри казалась чуть менее бездонной, мысли заволокло густым, ватным туманом. На капельку легче. Ложь, но такая сладостная.

Она попыталась встать. Ноги не слушались, подкосились. Мир закачался, поплыл. Она схватилась за край кресла, чудом удержавшись. Шатаясь, как раненый зверь, она сделала несколько неуверенных шагов к камину. Силы оставили ее у самого ковра. Она рухнула на медвежью шкуру перед огнем, раскинувшись на прохладном меху.

Жар от пламени ощущался кожей, но не мог пробиться сквозь ледяную скорлупу, сковывавшую ее изнутри. Он не согревал. Она лежала, уставившись сквозь слезы и дымку хмеля на портрет. На его лицо. На их украденное счастье. Шепот сорвался с губ, хриплый, насыщенный годами боли и гнева: