Книга Шёлковый переплёт, страница 74 – Натали Карамель

— Здесь тебя никто не потревожит, — его голос прозвучал глухо, нарушая торжественную тишину комнаты. — Говори, что нужно.

Ари, преодолевая робость, перечислила необходимое: маленькую печку, ступку, чистую воду. Он кивком отдал распоряжение безмолвно появившемуся слуге, и вскоре в углу кабинета был организован импровизированный алтарь ее ремесла.

Прежде чем начать, она налила немного чистой воды в отдельную чашечку и отпила из нее маленький глоток, от чего у До Хёна похолодела кровь. Затем она подняла на него свой ясный, спокойный взгляд.

— Вода чистая. И все травы, что я принесла, я проверю здесь, на себе, — тихо, но твердо сказала она. — Я понимаю, каковы ставки, Ваша Светлость. Я не прошу слепого доверия. Я его заслужу.

Этот простой, осознанный жест был красноречивее любых клятв. Она не просто понимала риск — она брала на себя ответственность и снимала с него часть тяжелейшего груза сомнений. Она говорила ему без слов: «Моя жизнь — залог его жизни. Я не позволю себе ошибиться». И в этот миг он почувствовал не просто облегчение, а нечто большее — жгучую, почти болезненную благодарность и странное, иррациональное желание… выхватить эту чашу у нее из рук, остановить ее, оградить от малейшей тени опасности, которую он сам на нее навлек.

И началось таинство.

Стоило ей приблизиться к печке, как из нее будто вытеснили воздух робости, заменив его тихой концентрацией мастера. Ее движения стали точными, выверенными, полными уверенности, не свойственной служанке. Она разложила принесенные травы, и воздух наполнился горьковато-сладкими ароматами. До Хён отступил в тень, прислонившись к косяку двери, и наблюдал. Он, читавший души как открытые книги, чувствовал себя учеником перед неразгаданным шифром.

Он наблюдал не только за ее руками, но и за выражением ее лица, за легкой улыбкой, трогавшей ее губы, когда она вдыхала аромат лаванды. Эта увлеченность, эта полная самоотдача делу завораживала его сильнее любой придворной уловки.

— Цветки ромашки, — ее голос, тихий, но твердый, разрезал тишину. Она растирала в ступке желто-белые соцветия. — Они не лечат. Они успокаивают. Как тихая беседа с мудрым другом.

Потом ее пальцы взяли темный, узловатый корешок.

— Корень валерианы. Сила, что принуждает ко сну. Но здесь важна мера. Слишком много — и сон будет тяжелым, как каменные оковы. Слишком мало — и тревога пересилит. Нужно найти ту самую грань.

Она отмерила крошечную, почти невесомую порцию. Затем добавила высушенные фиолетовые веточки.

— Лаванда. Ее аромат — не снотворное. Это колыбель для души. Он прогоняет дурные мысли, возвращая ощущение безопасности, которого его Величество, должно быть, лишен много лет.

До Хён молчал, впитывая ее слова. Это не была магия. Это была наука. Странная, интуитивная, но наука. И это поражало его больше всего.

— Откуда ты это знаешь? — наконец сорвался у него вопрос, выдав его предельное любопытство. — Эти… пропорции? Дочерей аристократов учат вышивать и слагать стихи, а не варить зелья с хирургической точностью.

Он, Ким До Хён, чья воля была законом для сотен людей, вдруг ощутил себя на краю неизвестности, и его проводником в этом новом мире была она. И это одновременно пугало и пьянило. Разум твердил: «Она инструмент. Не более». Но какая-то более глубокая, дремавшая до сей поры часть его натуры настаивала: «Она — ответ на вопрос, который ты еще не успел задать».