Книга Шёлковый переплёт, страница 47 – Натали Карамель

Они были свидетелями чуда. И, как все свидетели чуда, они не знали, радоваться им или страшиться.

Он не сказал больше ни слова. Он смотрел на нее, и в его взгляде теперь читалось не только узнавание, но и уважение. Уважение к смелости, к глубине, к той силе, что скрывалась за слезами. В этом взгляде было обещание: «Это не конец». Оно было написано не на языке слов, а на языке вселенной, и Ари поняла его без перевода.

Он не просто смотрел. Он присваивал. Ее ответ, ее смелость, саму ее. Отныне она была его загадкой. Его собственностью. И в этом был ужас и освобождение.

И в этот миг Ари поняла, что все изменилось. Она только что перешла невидимую черту. Она больше не была невидимой служанкой. Она стала Загадкой. А разгадывание, как известно, требует времени и близости.  И человек, стоявший перед ней, выглядел так, будто нашел единственную загадку в своей жизни, которую жаждал разгадать. И она, к своему собственному ужасу и восторгу, уже не хотела оставаться неразгаданной.

Она сожгла все мосты. И смотрела на пламя с чувством освобождения, которого не знала никогда. Пусть ее ждет огонь. Но хотя бы это будет ее собственный огонь.

Тишина, длившаяся вечность, лопнула. Ее разорвал резкий, пронзительный голос одного из старших чиновников. Он был полон того самого неодобрения, что копилось все это время, и теперь вырвалось наружу, как гной из нарыва.

— Какой ужасающий промах! — его слова, острые и обжигающие, как плеть, обрушились на Ари. Он сделал шаг вперед, его лицо искажено гримасой гнева и брезгливости. — Ничтожная служанка! Как ты смеешь поднимать глаза на принца Ёнпхуна? И отвечать его милости с такой… с такой наглостью! Ты опозорила не только себя, но и госпожу Чо, которой служишь! Где твое смирение? Где твоя покорность?

Казалось, сама галерея вторит ему, возвращая ее в суровую реальность, где ее поступок был не поэзией, а преступлением. Каждое слово впивалось в нее, как игла. Ари инстинктивно сгорбилась, снова превращаясь в мишень. Ее руки сжали сверток так, что кости побелели. Весь ее кратковременный триумф испарился, уступая место леденящему ужасу перед реальностью. Этот человек мог уничтожить ее одним щелчком пальцев. Приказать высечь. Вышвырнуть из дворца. Или того хуже.

Но прежде чем он успел сказать что-то еще, возможно, приказать своей свите схватить ее, До Хён поднял руку.

Всего лишь руку. Легкое, почти небрежное движение. Пальцы, сложенные вместе, поднялись на уровень груди и замерли.

Это был не жест. Это был приказ, облеченный в абсолютную тишину. Приговор, вынесенный без единого звука.

Чиновник тут же умолк, его рот остался приоткрытым. Гнев на его лице сменился растерянностью, а затем — подобострастным страхом. Власть До Хёна была настолько безраздельна, что даже его молчаливая воля была законом.

В этот момент взгляд Принца Ёнпхуна снова вернулся к Ари. Он смотрел на нее еще одну долгую секунду. Это был взгляд, который говорил: «Я не забыл. И мы не закончили». Его лицо снова стало непроницаемой маской, но в глубине глаз, тех самых, что видели ее душу, все еще тлела искра — искра того самого интереса, признания и невысказанного вопроса. Но было и нечто другое. Что-то первобытное и неуместное. Краткий, сокрушительный спазм в животе, теплота, разлившаяся по жилам и упершаяся в кончики пальцев. Такого он не чувствовал никогда. Ни к одной женщине.