Книга Шёлковый переплёт, страница 169 – Натали Карамель

— Вы обвиняете ее в колдовстве, потому что боитесь ее знаний. Вы называете магией то, что не в силах понять. Но невежество судьи — не вина подсудимой. Вы пытаетесь казнить рассвет за то, что ваши глаза, привыкшие к темноте, не могут вынести его света.

В зале воцарилась гробовая тишина. Слова принца, прозвучавшие без тени эмоций, были страшнее любого крика. Они срывали покровы.

Император, до этого момента не проронивший ни слова, медленно повернул голову к Ари.

— Обвиняемая Хан Ари. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Все взгляды устремились на нее. Ари сделала глубокий вдох, ощущая на себе взгляд До Хёна, как физическую опору. Она не стала оправдываться. Она не стала говорить о заговоре. Она сделала то, что умела лучше всего.

— Ваше Величество, — ее голос, чистый и звонкий, заполнил тишину. — Я не колдунья. Я просто училась у природы и у древних книгах. Вот, например, корень пиона. Если правильно его приготовить, он снимает судороги и успокаивает боль. Если заварить цветки ромашки, они выделяют вещество, которое мягко расслабляет мышцы живота и успокаивает нервы. Это не магия. Это свойство растений, которые можно наблюдать, если дать отвару остыть и попробовать его на вкус до и после — горечь уходит, остается легкая сладость. Валериана... ее корень пахнет так сильно не для привлечения духов, а потому что в нем есть масла, которые, попадая в организм человека, помогают уснуть тому, кого мучают тревожные мысли. Я не создавала ничего нового. Я лишь соединяла уже известные свойства так, чтобы они лучше помогали конкретному человеку.

Она говорила просто, ясно, без ученых терминов, как могла бы объяснять деревенской знахарке. И в этой простоте была убийственная сила. Она превращала «колдовство» в ремесло, в понятный, почти домашний процесс.

Затем она повернулась к Паку. Не с вызовом, а с горьким недоумением.

— Ваша Милость, если вы считаете, что знание о том, как успокоить страдающего человека с помощью даров земли — это колдовство, то я с гордостью признаю себя виновной в таком «колдовстве». Но тогда, — ее голос зазвучал еще тише, но каждое слово было слышно в мертвой тишине зала, — и любая мать, прикладывающая к челу ребенка прохладный лист подорожника, — ведьма. И любой крестьянин, заваривающий липу от простуды, — чернокнижник. Где тогда проходит грань, Ваша Милость? В незнании вашем или в моем умении?

Эффект был ошеломляющим. Абстрактная, пугающая риторика Пака разбилась о простую, человечную, железобетонную логику Ари. Члены совета, многие из которых выросли в деревне и помнили бабушкины средства, невольно задумались. Один старый советник, чье лицо до этого было похоже на каменную глыбу, опустил взгляд на свои руки, покрытые старческими пятнами, и едва заметно пошевелил пальцами, будто вспоминая прикосновение листа как когда-то к раненой коленке. Они видели перед собой не демоническую соблазнительницу, а умную, спокойную женщину, говорящую на понятном им языке здравого смысла.

Лекарь Пак стоял, словно пораженный громом. Его величественная конструкция рухнула, обнажив пустоту и злобу внутри.

Император наблюдал за ним долгим, тяжелым взглядом. Потом его глаза медленно вернулись к Ари, к ее прямой, не сломленной фигуре. В этот момент До Хён, все еще стоявший подобно изваянию, позволил себе сделать один-единственный глубокий вдох. Воздух, ворвавшийся в его грудь, больше не был отравлен ядом ярости и страха. Он был чистым, холодным и невероятно свежим. В глубине мудрых глаз, казалось, мелькнула тень чего-то, что могло бы быть уважением.