Книга Шёлковый переплёт, страница 153 – Натали Карамель

Лекарь Пак Мун Сон был не просто завистлив. Он был напуган до глубины души. Его страх имел три ипостаси: профессиональную, клановую и личную. Как врач, он видел в её методах опасную ересь, бросавшую вызов вековым канонам. Как член клана Паков, он чувствовал, как почва уходит из-под ног под тихим прессом Амгун. И как человек, посвятивший дворцу всю жизнь, он наблюдал, как призрак опалы нависает над его родными.

Давление на его клан, начавшееся после истории с ядом, он воспринял не как месть принца за покушение, а как ее месть. Как тонкую, изощренную работу той самой выскочки-травницы, которая вскружила голову Ёнпхуну и теперь настраивала его против старых, уважаемых родов. Каждый удар по его семье он воспринимал как удар, нанесенный ее рукой.

Он видел, как после той кошмарной ночи влияние Ари не просто восстановилось — оно выросло в геометрической прогрессии. К ней почтительно прислушивались аптекари, к ней за советами стали осторожно обращаться жены чиновников, сам император вскользь заметил о «ценной бдительности нашей помощницы». Она стала не просто травницей, а символом спасения и, в глазах Пака, источником его бед. Его многолетний авторитет, его положение главного хранителя здоровья двора — все это рушилось. И хуже всего было то, что принц, этот железный, недоступный человек, смотрел на нее с такой открытой, такой немыслимой преданностью, что у Пака закипала желчь от бессилия.

Вечером, в своем кабинете, заваленном свитками с классическими трактатами, Пак обдумывал свой ход. Он был не глуп. Открыто выступить против фаворитки принца — самоубийство. Но можно было действовать иначе. Уничтожить ее не как соперницу, а как явь. Использовать самую плодородную почву при дворе — зависть, страх перед неведомым и слепую веру в традиции. Если он не мог одолеть ее знаниями, он одолеет ее суеверием.

Он начал с малого, с осторожных, ядовитых шепотов, которые поручил распространять своим верным служкам и нескольким подкупленным болтунам из числа мелких чиновников.

Слухи, как споры плесени, поползли по темным коридорам и женской половине:

«Странно, не правда ли? Девушка из обедневшего рода, без должного образования у признанных мастеров… Откуда у нее такие познания? Даже мудрецы, изучавшие «Пен Цао»^[2] всю жизнь, не всегда могут отличить яд так быстро…»

«Говорят, она просто взглянула на чай и поняла… Почти как будто ее кто-то… направил».

«А ее снадобья… Они действуют будто по волшебству. Боль уходит слишком быстро. Раны заживают как по мановению руки. Неестественно это. Природные средства — они медленны, как сама природа».

И самое опасное, ключевое слово, которое он вбросил лично в беседе с одним старым, набожным и крайне консервативным министром ритуалов:

«Магия. Темные искусства. Она не лечит, а подчиняет. Не исцеляет, а забирает силу для своих чар. Разве не странно, что после её снадобий люди чувствуют не просто облегчение, а странную привязанность к ней? Кто знает, какими силами она вскружила голову даже такому трезвомыслящему человеку, как принц Ёнпхун?»

Слово «магия» падало на благодатную почву. В мире, где верили в духов предков и злых демонов, в способность шаманов общаться с потусторонним миром, обвинение в колдовстве было одним из самых страшных. Оно обходило логику, апеллируя к самым темным, первобытным страхам.