Книга Лагерь, который убивает, страница 8 – Валерий Шарапов

— Ваши ухаживания за моей дачей становятся чрезмерно настойчивыми.

— И что же?

— Мы вам отказываем.

— Обе?

— Абсолютно. — Она встала, отодвинув стул и чуть пошатнувшись на каблуках.

Подполковник попытался поддержать, был отвергнут. Чья-то дама — то ли жена, то ли подруга — дернула ноздрями, фыркнула.

— Что ж, — Знаменский губы растянул, но улыбка не дошла до глаз, — вызову вам такси.

— Не нужно.

— Вы выпили.

— Не ваше дело.

— Имейте в виду, у вас там постукивает…

Мурочка уже без церемоний ткнула пальцем в его высокий лоб:

— У вас стучит не меньше. — И побежала вниз по лестнице.

Никто не окликнул ее, никто, кажется, и не заметил. Гул голосов, звяканье бокалов, смех и разборы ратных полетов так и не прервались ни на секунду.

Знаменский проследил, как тает в полумраке бордовое платье, ухмыльнулся, прицокнул языком и отправился к телефону. Ответившему ему с того конца провода подполковник сказал два слова:

— Слил? Добро. Мухой на место и будь готов.

С орудовцами объясняться не хотелось, поэтому Мария Антоновна ехала не как обычно, а крайне осторожно. Потому на окраину добралась уже в темени. До дома осталось совсем немного, и тут вдруг резко упала стрелка топлива.

— Да ладно тебе, — возмутилась Мурочка, — до пробки ж заливала!

Но «Победа» была глуха к упрекам, повздыхала, почихала, как больная сенной лихорадкой, и заглохла. Сглазил клещ Знаменский!

Мурочка вздохнула. Всем хороши автомобили, кроме вот таких вот вещей. Только что летишь сияющей птицей по темени — а теперь стоишь, как в гробу на колесиках, и только полудохлый свет изнутри освещает.

«Так, где это мы?» — по темени ответ неясен, но, похоже, чуть-чуть не доехали.

Она прикрыла глаза, откинулась на спинку сиденья. Хмель выветрился, голова начинала болеть, накатило траурное настроение. Она закурила было, но к горлу подступила горячая тошнота, Мурочка выкинула сигарету.

Тотчас пожалела — ведь немного осталось этих, союзнических, Евгений привез. Когда в доме случилось несчастье, о котором упомянул вскользь Знаменский, муж тотчас прилетел. Привез множество подарков, нянчился, как с ребенком, слезы утирал, спать укладывал, баюкал, сидя рядом на кровати. Зародилась надежда, что он одумался, но увы. Как только она попыталась стать собой — и Евгений Петрович тотчас изменился, сообщил:

— Я не вернусь. Но ты не волнуйся. Все возьму на себя, деньги буду переводить, со стороны все будет выглядеть прилично.

И улетел в Берлин, оставив наедине с пустотой и темнотой. Мурочка ни черта не боялась, ни живых, ни мертвых, но было обидно. И одиноко.

Она снова зажала в зубках сигарету, поднесла зажигалку-браунинг. Не сдержалась, рассмеялась: вот пропасть! Это и был ее браунинг, а зажигалка валялась рядом на сиденье. Прикурив и сунув пистолетик в карман, Мурочка выбралась из машины, подышать.

Ночь, а жарко, пахнет сырой землей, чуть прелыми листьями. Какие-то мошки поналетели, понаползли. Слева, с железки, за густой порослью слышится глухой перестук колес, как тяжелые удаляющиеся шаги, дальше — лес, чернее черного, бездонный, безразличный. Справа — частокол. Вот взяли моду соседушки, возводить высоченные заборы. За счастье свое опасаются, от сглаза, что ли? Случись что — не докричишься. Тут ей показалось, что какая-то букашка пробирается вверх по ноге, и даже почудилось, будто укусила. Мурочка глянула и содрогнулась: мерзкий клещ! Да такой здоровый, наглый! Она ухватила его ногтями, брезгливо стряхнула пакость эту в траву.