Книга Лагерь, который убивает, страница 9 – Валерий Шарапов

Проще всего оставить машину тут и дойти пешком, но, во-первых, так не хотелось каблуки сбивать, во-вторых, может, просто надо что-то подергать под капотом? Ведь она точно помнила, что заправили ей машину до самого горлышка.

Мурочка, нащупав защелку вслепую, подняла металлическую кромку капота, достала зажигалку, собралась чиркнуть — опять этот чертов браунинг! Она повернулась, чтобы влезть обратно в салон — и тут как будто кусок мрака ожил, стремительно налетел, плотная черная ткань обвила, душа́.

Отключилось все, кроме разума. Не ощущая ни боли, без крика и паники, Тихонова резко поджала подбородок, создав крошечный зазор между тканью и шеей, лягнула каблуком — хватка на миг ослабла. Мурочка ткнула дулом в массу за спиной и спустила курок. Глухой выстрел, раздался то ли вой, то ли мат. Тьма отпрянула, кренясь на сторону, пошла быстро-быстро — и растворилась.

Сгоряча хотелось пальнуть еще раз, наугад, но из-за частоколов начали переругиваться собаки, послышались встревоженные голоса. «Зашевелилось болото!» — Мария Антоновна сплюнула сквозь зубы, тотчас, застыдившись, утерлась платочком. Жить стало куда лучше и уж точно веселее.

…Тут заодно выяснилось, что и заборы, и соседи не такие уж глухие. Все всё услышали, и позвонили, куда следует, и вызвали — натурально, не чужаков по ноль два, а Николаича, капитана Сорокина. Поскольку он квартирует в отделении, четверти часа не прошло — он тут как тут.

Правда, картина ему открылась мирная, неинтересная.

Имела место гражданка Тихонова, сидела себе спокойно в своей машине, курила. Дышала, так сказать, духами, туманами и лишь немного спиртным. Николай Николаевич деликатно, согнутым пальцем, постучал в окно:

— Тук-тук, Мария Антоновна.

Та повела глазами — огромными, обведенными черным (или краска с ресниц поплыла?), поздоровалась, спросила:

— Ко мне, Николай Николаевич?

— К вам, само собой.

— Чем могу, что случилось?

— А я только пришел, хотел у вас спросить. Население сигнализирует о стрельбе, я и зашел узнать, все ли в порядке у нас с вами.

— Как у вас — не знаю, — призналась Мурочка, — у меня не все. Карета моя хандрит, вот и стрельнула глушителем.

— Глушителем, — повторил Сорокин, всматриваясь в нее.

Так, видно, что Мурочка с банкета, но трезва. И глаза, хоть и затуманенные, но зеркало души, а душа — чистый алмаз. Однако Сорокин слишком хорошо знал эту персону, чтобы поверить в глушитель.

Капитан оглянулся: бдительные старички Луганские, которые его и вызвали, мялись в своей калитке, не решаясь приблизиться — они Тихонову побаивались, а других свидетелей не было. Тогда Сорокин галантно открыл дверь и подал руку:

— Приглашаю к себе на суаре^[1].

— Чего вдруг к вам? — удивилась Мурочка.

— Так если бы у вас было настроение идти домой, уже дошли бы.

— Вроде бы да. — Она зевнула, стыдливо прикрывшись ладошкой. — Простите.

Сорокин приказал, смягчая директиву интонацией:

— Довольно дурака валять.

— Умеете уговаривать, — заметила Тихонова, но руку подала и направилась с ним.

Ужасно она устала, порой даже чуть не падала со своих каблуков, и Сорокин решил ни о чем пока не расспрашивать. Дошли до отделения. Николай Николаевич, по-прежнему никаких вопросов не задавая, не интересуясь, желает дама или нет, застелил диванчик свежим бельем. Подогрел на керосинке заготовленное ведро воды, отнес в уборную. И увенчал хлопоты вручением свежего шерстяного исподнего: